Это цитата сообщения Saidzin Оригинальное сообщение

Esquire. Избранное.

И да простит меня редакция. Очень уж понравилась эта статья.


Прежде чем стать редактором Esquire, Михаил Казиник зарабатывал тем, что подвозил людей на собственном автомобиле Nissan Micra с правым рулем. По просьбе коллег он рассказывает о том, на что похожа жизнь московского таксиста.


Смоленская площадь — Тверская улица — улица Академика Скрябина

«Тверская, 100 рублей, устроит? Извините, что дверью хлопаю, привыкла. У вас курят? Мне нравится ваша машина. Знаете, мне литовский партнер говорит: хочешь машину за 2 тысячи евро. Я говорю: хочу. А у него авиапарк — шесть самолетов. Мне, кстати, вчера приходит счет за телефон на 532 доллара. Я смотрю коды: Саудовская Аравия, Саудовская Аравия, Саудовская Аравия. Иду в „Билайн“, а они даже не удивились. Я им говорю: я еврейка, зачем мне Саудовская Аравия? Причем в Москве такая машина стоит не меньше 12 тысяч, ну знаете — новый фольксваген жук. А он говорит: хочешь за две, будет за две. Я им сразу говорю: я эти 532 доллара платить не буду. Правильно? Пускай сами разбираются. Вот здесь, кстати, мой муж работает, Зурзик. У вас это хобби — подвозить, или как? Просто спросила, честное слово. Ну знаете, может, вы ездите, с Москвой знакомитесь. Послушайте, остановите меня вон у той девушки, которая голосует. Понимаете, эстафета? Я вас передам, как палочку. Ваши 100 рублей». Я спрашиваю у девушки, куда ехать, она садится. Сжимает в руках большую коробку. «Ботфорты, — зачем-то поясняет она. — Купила новые ботфорты». Мы едем долго — в Москве пробки, молчим, слушаем музыку. Она закрывает глаза, то ли спит, то ли просто устала. Мы почти приехали. Ральф Стэнли поет песню «O, Death». «Вон мой дом. О чем эта песня?» — «О, смерть, почему ты не пощадишь меня до следующего года». — «В самое сердечко». — «Что?» — «Остановите здесь. Возьмите. Не давайте сдачи». Она дает 500, мы договаривались на 200. «Зачем?» — «В самое сердечко». — «Что?» — «О, смерть, почему ты не пощадишь меня до следующего года». Она берет свою коробку и быстро идет прочь. «Я скую твои челюсти, и ты не сможешь говорить, — поет Ральф Стэнли. — Я околдую твои ноги, и ты не сможешь идти. О, смерть, почему ты не пощадишь меня до следующего года».

Улица Покровка — Псковская улица

«В Алтуфьево, — говорят два попа. — Если по пути». У них большая сумка и несколько пакетов. Они появились неожиданно, когда в мою машину садился другой пассажир. Ему не надо в Алтуфьево. Ему нужно объехать все близлежащие банкоматы и попробовать вспомнить, где он забыл свою карточку. «Если найду — плачу 200, если не найду — 100». — «Алтуфьево по пути», — зачем-то говорю я. Попы быстро размещаются на заднем сиденье. Но вначале мы ищем карточку. Мы объезжаем все близлежащие банкоматы. Попы дружелюбно наблюдают за этим с заднего сиденья. В конце концов, я получаю свои 100. Чувствую себя неловко оттого, что взял деньги у человека, потерявшего кредитку. Но он не выглядит опечаленным и из двери машины сразу прыгает в бар, где нарисован медведь с пивной кружкой. Один из попов, тот что помоложе, подобрав рясу перебирается на переднее сиденье. «Сам гнал?» — он начинает спрашивать о моей машине: сколько литров на 100 километров, удобно ли ездить с правым рулем, есть ли у нас бензин. Я, как могу, отвечаю. Мне интересно — грех ли нарушать правила дорожного движения. «Кесарю — кесарево», — отвечают попы. «Москва-то зацвела», — говорит молодой поп, разглядывая рекламу. «Будь в надежде», — говорит поп постарше. Мы приехали. «Сколько мы должны?» — тихо интересуются попы. Так тихо, что мне кажется, мои «200 рублей» прозвучат как ругательство. «Нисколько». Они переглядываются, раскрывают сумку и начинают одаривать меня книгами и аудиокассетами. Заднее сиденье моей машины становится похоже на передвижной киоск «Православная книга». «Будь в надежде», — говорят попы. Я возвращаюсь в центр. На Покровке с поднятой рукой стоит ребе. Я хочу взять его, но меня опережает желтое такси. Я встаю в очередь — вдруг они не договорятся о цене. Но через секунду ребе исчезает в машине. Ладно, раз уж я в центре, можно сделать круг по бульварам. Там много людей, и наверняка кому-то нужно куда-то.

Кутузовский проспект — Щелковское шоссе — Нагатинская улица

«На автовокзал». Ко мне садятся двое, муж и жена, у них в руках фотоаппарат и дорожная сумка. Они рассказывают мне: приехали в Москву на выходные. А кругом столько нового: кровавые фонтаны на Поклонной горе, жилой комплекс со странным названием «Эдельвейс», в «Детском мире» — карусель. «А люди кисломордые, — говорит муж. — Ходят угрюмые, а если что-то нравится — фотографируют на телефон. Извините, но мне хочется побыть раздраженным провинциалом». «Вообще, у вас здорово, — говорит жена. — Мы были в зоопарке, там кистеухая свинья. Смешная, с вот такими ушами. А на клетке с летающей лисицей — записка: летающая лисица временно не экспонируется. Мы спрашиваем: она сама написала? А нам говорят: идите отсюда». Поздно, дороги пустые, мы доезжаем до автовокзала быстро. Они дают деньги, спешат к автобусу. Впереди, в нескольких метрах, стоят двое. В кожаных куртках, с лицами кирпичного цвета. «Метро Нагатинская». — «Садитесь». Оба садятся назад. Я еду и чувствую, как они изучают мой затылок. Впереди на дороге стоит с поднятой рукой человек. В кожаной куртке, с лицом кирпичного цвета. «Давай возьмем», — говорят мои пассажиры. «Я таких не беру. Опасные». — «А мы не опасные?» — «Не знаю». Оставшуюся дорогу мы едем молча. Уже перед самым домом один из них говорит: «Витя, позвони маме, мама волнуется». Они протягивают мне деньги, мятые и мокрые, комок из десяток. Я не пересчитываю. Чувствую — могли бы и не дать. Я еду в «Макдоналдс» на Добрынинской. Во-первых, мне поскорее хочется избавиться от этих денег, а, во-вторых, надо же где-то есть ночью. Я долго стою в очереди, состоящей в основном из таксистов и молодежи, и смотрю, как два гаишника едят гамбургеры, поставив стаканы с колой на капот своей сверкающей машины.

Корова

«На корову!» — хрипит дорого одетый господин. Он пахнет водкой. Из его руки вылетает пятисотрублевая бумажка и перелетает в мою. Сам господин тут же засыпает. Я пристраиваю его покомпактнее, чтобы не мешал переключать передачи. Господин стонет: «На корову». Мы едем долго, иногда господин просыпается, подозрительно спрашивает: «На корову?» Мне кажется, я так пропах спиртным, что если меня сейчас остановит ГАИ — лишат прав. Но мы уже почти приехали. Господин просыпается, смотрит на меня. «Корова», — радостно говорит он. Мы останавливаемся. На доме написано «Коровинское шоссе». Господин открывает дверь, засовывает руку в карман, достает еще одну пятисотрублевую бумажку. Несколько секунд я думаю, брать или не брать, но в конце концов все-таки беру. Потом я возвращаюсь в центр. На Большой Лубянке, шатаясь, стоит человек в военной форме и тянет руку. «Вам куда?» — «Куда угодно. Ты когда-нибудь видел генерала-чукчу? Это я. Всего два дня в Москве. Знаешь, что сейчас хочет генерал-чукча? Выпить. Вчера пил с фээсбэшниками, а сегодня хочу сам. И хоть у вас в Москве водка невкусная, я буду ее пить. Отвезешь?» — «Садитесь», — говорю я и довольно долго, по пробкам, везу генерала-чукчу пить невкусную московскую водку.

Проспект 60-летия Октября — Садовая-Кудринская

«Я не понимаю, как вы в Москве живете. Яйца в магазинах — синие, мясо — просто какая-то убоина, фрукты — тьфу, все женщины — тощие. Мужчинам ведь нравится, чтобы с животиком, правда? Я хохлушка. Видите, какой у меня животик?» Она привстает с заднего сиденья, чтобы я смог разглядеть. Я смотрю на ее животик в зеркало. Она накрашена, волосы в пучок, губы красные-красные. Пятнадцать минут назад она стояла с поднятой рукой недалеко от «Академической». Шел дождь, она была без зонта. «Знаете, я в детстве ела все подряд, у нас в Тамани все было настоящее. И ветер. И море. Вы вот что больше всего любили в детстве?» Я не знаю. «А я печеные грецкие орехи. Знаете, кладете в духовку и калите их на сильном огне. Поэтому у меня животик. Но девочки на работе говорят — это так сексуально». — «А где вы работаете?» — «Я танцую в стриптизе. И, знаете, чаще всего частный танец заказывают именно мне». — «Хорошая работа?» — «Ага. Мы все нарядные, нас красят, одевают. Я знаю, я выгляжу сексуально, и это весело. А мужчины — бизнесмены и олигархи — приходят смотреть на нас. Специально для них мы придумали программу — будем выходить не так, как обычно, а в офисной одежде. Белый верх, черный низ. Сексуально?» — «Ага. Приехали». Она протягивает мне деньги, все в блестках от макияжа. «Заходите к нам, — говорит она. — Посмотрите, как я танцую». — «Наверное», — говорю я. Она идет прочь. В обтягивающих джинсах, в кожаной куртке, с маленькой сумочкой, с животиком. Я ставлю машину на ручной тормоз. Надо посчитать. Я достаю из кармана комок денег. 500 рублей. Это нормально, бывает хуже. Теперь я хочу домой, спать, прочь из машины. Но впереди я замечаю пьяных иностранцев. Они смеются и явно хотят по домам. Меня пытается опередить «девятка», но я давлю в пол и подъезжаю первым: «Хелло, мистер! Ай’м тэкси драйвер. Вер ду ю вона гоу?»

Тверская улица — улица Королева

«Хелло, дарлинг. Хау ар ю». Это не мне, это в телефон. Индус в дорогом плаще захлопывает дверь. «Хелло, дарлинг. Хау ар ю», — повторяет он в телефон. Сквозь шум дороги, я слышу, как в трубке что-то отвечает женский голос. «Айм рили таед, дарлинг. Зыс факин чайниз саплаерс ар рили ступид факс. Ай хэд толд зем твайс — ай нид бэттери чарджерс, нот факин лезер кейсис. Здесь налево. (Мне.) Но, дарлинг, ай лав ю». Он говорит с таким акцентом, что я понимаю каждое слово. «Ес, дарлинг, эз ай толд ю — ай куд хэв э литл вакейшн эз сун эз ай сайн зыс факин контракт. Ааа, фак ит, дарлинг. Ду ю си зыс стрендж билборд виз татуед гай энд мобайл фон? Рили стьюпид стаф. Ес, ай лав ю. Вот здесь налево. (Снова мне.) Ноу, ай эм он май вэй хоум. Но, дарлинг, джаст хэв ту сайн э факин контракт. Вот? Фак ми?» Я слышу короткие гудки. Мы едем в тишине. Индус внимательно разглядывает экран телефона, нажимает кнопки. «Хеллоу, дарлинг. Хау ар ю. Айм сорри. Айм джаст траин ту сюрвайв ин зыс факин ворлд. Ай лав ю. Рили сорри. Вонт ту хаг ю. Здесь пожалуйста в арку. (Мне.) О ноу, дарлинг!» Снова короткие гудки. «Вот этот подъезд». Он дает мне деньги, идет к двери, на ходу набирает номер. Я слышу: «Хеллоу, дарлинг. Хау ар ю. Айм джаст траин ту сюрвайв ин зыс факин ворлд». Я выезжаю на дорогу, долго трясусь по трамвайным путям, высматриваю людей, которым нужно куда-то ехать за деньги. Звонит мой телефон: «Привет, ты что сейчас делаешь?» — «Нафинг спешл, бля. Траин ту сюрвайв ин зыс факин ворлд».

Дербеневская улица — Жулебино

Была ночь. Этот чудик стоял рядом с дрожжевым комбинатом, тянул руку и никто его не брал. В спальных районах в такое время никто не бомбит. Утюжат центр. Развозят беззлобную натанцевавшуюся молодежь. Он мог тянуть руку очень долго. К тому же он был пьян. Когда каждый день выезжаешь бомбить, пьяного видишь издалека. И видишь того, кто не даст денег. Он сказал: «Жулебино». От него пахло дрожжами. С ним была куча пакетов. Я спросил: «Что-то случилось?» Он ответил: «Меня выгнала девушка». Мы приехали в Жулебино, он протянул мне сорок рублей. И горсть липкой мелочи. Подумал и достал из пакета коробку песочного печенья. «Спасибо, — сказал я, — спасибо, черт возьми». Я бросил печенье в багажник, потом сел в машину и не останавливался, пока не доехал до центра. Сидел в кафе, пил чай. Было три часа ночи. Ко мне подошел человек в полосатых штанах по последней кавказской моде. «Брат, — сказал он. — Дай денег, я в казино проиграл». — «Все проиграл?» — «Полторы тысячи». — «Рублей?» — «Евро». — «Это горе». — «Ерунда, брат, наворуем. У меня, вон, братва в машине, они, если что, за меня слово скажут». На улице не было ни одной машины, кроме моей. «Дай денег, брат». На его руке тускло, как рыбий глаз, блестел перстень. Он смотрел на меня, говорил что-то, потом ушел. Я проверил карманы. Телефон, деньги, ключи — все было на месте. О чем я думал: два года назад на Пятницкой ночью в мою машину села женщина. Она молчала, я всю дорогу слушал Talking Heads. Она не просила сделать громче или тише. Она вообще всю дорогу молчала. А когда приехали к ее дому, сказала: «Это моя любимая музыка». Я сказал: «Да». И тут я впервые посмотрел на нее. Было три часа ночи. Она сказала: «Если вы замерзли, можно подняться ко мне и выпить чаю». Я сказал: «Нет». На самом деле я замерз и хотел чаю и больше всего, наверное, хотел спать. Но мне нужно было ехать дальше. Три часа ночи — это значит, что из клубов и баров вот-вот начнет выходить вторая волна. Я взял у нее деньги и попрощался с ней, а потом долго крутился по Садовому кольцу в надежде взять кого-то, но на обочине стояли только заснеженные продрогшие бляди.