По мотивамъ эпизода изъ третьей «Готѳики», описаннаго въ діалогѣ съ торговцемъ изъ Мора Сулъ.

Жажда. Казалось, она изсушала не только тѣло, но проникала въ самую душу и тамъ, въ этой безсмертной сути, она становилась неотдѣлимой отъ нея частью, ведя и направляя её вперёдъ, къ завѣтной, но всё ещё незримой цѣли. Теперь она не зависѣла отъ палящаго Солнца, а жила своей, лишь отъ нея одной зависящей жизнью. Жёлтый сухой песокъ больше не обжигалъ уставшія ноги, горячій вѣтеръ пустыни поднималъ его и гналъ по ея безкрайнимъ просторамъ, надѣясь постигнуть путь Вѣчнаго Скитальца. Ещё совсѣмъ недавно не знавшій никакой жалости, теперь онъ пріятно согрѣвалъ и ласкалъ холодное измождённое тѣло, едва вздрагивавшее отъ непріятнаго озноба. Изсохшее, растрескавшееся лицо невидящимъ взоромъ смотрѣло прямо передъ собой. Гдѣ-то недалеко долженъ быть оазисъ. Вѣтеръ завораживалъ голову, погружая взглядъ въ болѣзненную черноту, и тогда легенды и быль, сонъ и явь, вымыслы и реальность — всё перемѣшивалось въ сознаніи, подчиняясь горячему воздуху и уносясь вмѣстѣ съ нимъ въ шумящія безконечныя пространства.

Передъ нимъ, въ недостижимой туманной дали, проступили горы, поросшія сказочными деревьями. Бурный потокъ освѣжающей леденящей влаги сбѣгалъ между ними внизъ, теряясь гдѣ-то въ глубинѣ долины, скрываемой мятущейся пылью.

Онъ упалъ на горячій песокъ. Силъ итти дальше не было. Здѣсь, въ этой жестокой пустынѣ, онъ найдётъ свой послѣдній пріютъ. И песокъ едва присыпалъ его выцвѣтшую красную мантію — одежду жреца Огня.

Жреческій посохъ выпалъ изъ его руки, и кристаллъ, вѣнчавшій его навершіе, свѣтился всё болѣе и болѣе тускло, угасая подъ яркимъ слѣпящимъ солнцемъ. Но другая рука жреца всё ещё крѣпко сжимала завѣтную чашу. На днѣ ея заплясали язычки красноватаго пламени, и путникъ какъ заворожённый уставился на огонь, погружаясь въ глубины воспоминанія.

«Изначально кочевники бродили по пустынѣ подъ предводительствомъ Вѣчнаго Скитальца», — вспомнилъ онъ почти забытый апокрифъ. Да, кочевники предупреждали его, что нужно уважать законы пустыни и что лучше всего путь свой совершать ночью. Но онъ уже такъ усталъ, что давно потерялъ счётъ времени: ночь и день перестали для него существовать, слившись въ одно мучительное, безконечно длящееся мгновеніе.

Онъ помнилъ дальнѣйшее повѣствованіе. О нёмъ ему повѣдали сами кочевники. Гордый и непокорный народъ, они убили своего предводителя и до конца времёнъ были оставлены своей волѣ. А тѣло его такъ и осталось лежать въ пескахъ, пока его не похоронилъ вѣтеръ и не вознесло Всевышнее Солнце. Тёмный Магъ проходилъ тогда тѣмъ путёмъ и поднялъ съ земли посохъ Вѣчнаго Скитальца. Онъ основалъ городъ Иштаръ, названный такъ въ честь богини любви. И призвалъ онъ народъ сластолюбивый и развращённый, любящій богатство, роскошь и похоть, чтобы порабощать кочевниковъ и уничтожать странствующихъ по пустынѣ. И тѣ, кого онъ призвалъ, услышали славословіе ихъ темному богу и вѣсть о томъ, что отнынѣ вся власть надъ міромъ принадлежитъ Беліару.

Преданіе кочевниковъ говоритъ о томъ, что наступитъ день, когда вернётся Вѣчный Скиталецъ и объединитъ тѣхъ, кто остался вѣренъ ему. И странствія кочевниковъ подойдутъ къ концу, а Тёмный Магъ будетъ сверженъ съ престола мрака, и разрушенъ будетъ городъ нечестія до основанія. И жрецъ Огня зналъ объ этомъ. Онъ искалъ то, что поможетъ ему быть вѣрнымъ. Поэтому онъ такъ жаждалъ знанія…

—        И какой шайтанъ дёрнулъ меня итти въ этотъ проклятый оазисъ! Будь проклятъ тотъ отецъ лжи, что сказалъ мнѣ, что я найду его недалеко отъ моего любимаго города Мора Сулъ! Я боюсь за моихъ рабовъ, того и гляди, они рухнутъ здѣсь, какъ дохлыя клячи. И кто тогда будетъ носить мой паланкинъ? Будь же благословенна тѣнь Беліара, она защититъ насъ отъ этого проклятаго Солнца. Когда-нибудь, если мы её всё же отыщемъ въ этихъ дурацкихъ пескахъ. Жалкія существа эти мужчины. Что только они не дѣлаютъ ради дара великой богини Иштаръ и ея милыхъ дѣвочекъ! Ба! Да я, гляжу, не одинъ я поплёлся на поиски счастья! Глупый огненный жрецъ! Тебѣ слѣдовало лучше думать, какому богу служить. Тебя наказало твоё же собственное божество! А ну-ка, давайте ближе, я хочу какъ слѣдуетъ разглядѣть трупъ.

Четверо загорѣлыхъ рабовъ поднесли его къ лежавшему на пескѣ жрецу. Онъ неспѣшно вышелъ изъ паланкина и презрительно пнулъ носкомъ сандалія его бездыханное тѣло.

—        О! Да при нёмъ кубокъ. Но кубокъ безъ воды здѣсь и гроша ломанаго не будетъ стоить. Или этотъ жрецъ всё же зналъ ему достойную цѣну? Ай, всё равно ему это уже не понадобится. Пойду въ оазисъ. Говорятъ, туда доставили новую партію невольницъ. Надѣюсь, я смогу вымѣнять эту дурацкую пустую чашу на полную чашу божественнаго наслажденія.

И торговецъ, пыхтя, снова вскарабкался на носилки:

—        Вперёдъ, животные!