Ксения Собчак, Николай Усков. 
Роман «Мать»

[показать]

Николай Усков: Родители всегда хотят, чтобы у детей получилось то, что не получилось у них самих. Что у Ксюши, с вашей точки зрения, получилось, чего не получилось у вас?

[показать]

Людмила Нарусова: Все получилось, даже слишком. Она очень уж самостоятельная. Я, в общем-то, человек консервативный, считаю, что удел женщины — быть в тени мужчины-лидера. Я, конечно, тоже не тихоня, но я могла хотя бы иногда притворяться, что слабая. А Ксюша настолько сильная и сама по себе, что ей очень трудно будет найти мужчину, в тени которого она бы спокойно жила. Это ее проблема.

[показать]

Ксения Собчак: Быть чьей-то женой или матерью — не мой удел. Я на эту тему как-то общалась с Евгенией Альбац. И она мне говорит: «Слушай, надо уже думать о семье, потому что если женщина с такой неуемной энергией не становится мамой, то она точно превратится в Фанни Каплан». На что я ей ответила так: «Я знаю, что никогда не стану прыгуном в высоту или оперной певицей. Потому что, помимо ограничений по таланту, есть ограничения личностные. Энергии у меня, правда, много, и я смелый человек. Но я не уверена, что с моим характером и образом жизни сейчас было бы правильно размышлять о семье и детях. Представь себе все эти обыски, аресты, все эти репрессии, а у меня семья? Сейчас у меня нет ни детей, ни семьи, меня невозможно ничем запугать».

Н. У.: А тебе не хотелось уехать отсюда?

К. С.: Да нет. Как я могу уехать? Уехать может человек, которому есть что терять. Кроме моей работы, мне терять больше нечего.

Н. У.: Людмила Борисовна, а вам есть что терять?

Л. Н.: Да, дочь. Ведь это единственное, за что я боюсь в жизни, собственно, вся моя жизнь была только с ней связана. После потери мужа у меня ничего не осталось. Мой стимул жить — это Ксения, ее счастье, ее удовлетворенность жизнью. И если она все это потеряла, значит у меня этого тоже нет. Хочу, кстати, напомнить, что первый митинг 24 декабря Ксения Собчак начала со слов: «Я, Ксения Собчак, мне есть что терять». Я думаю, что умные дяди, услышав это, сказали: «Ну, мы тебе покажем, что ты можешь потерять». Вот и показали.

Н. У.: Когда вы узнали про обыск? Как это случилось?

Л. Н.: У меня было чудное пробуждение в 8 утра в Монако. Мне позвонили с «Эха Москвы» и попросили прокомментировать «обыск у вашей дочери». Я тут же набрала Ксюшин телефон, предположив, что если это действительно так, то вряд ли ей дадут мобильный, поэтому позвонила на домашний, стационарный, по которому обычно не звоню: она трубку никогда не берет. Услышала ее голос, она сказала: «Да, у меня обыск». На этом связь оборвалась, видимо, у нее отобрали и эту трубку. Тогда я позвонила Генри Марковичу Резнику, дальше все известно.

К. С.: Мама, что ты думаешь обо всем этом? Твой прогноз? Как это все закончится?

Л. Н.: Прогноз у меня пессимистический; у меня есть опыт, я понимаю, что если в этих органах говорят «а», то точно скажут «б». Ксенин отец называл их не правоохранительными, а «правохоронительными». К сожалению, с тех пор ничего не изменилось, мы видим полное пренебрежение законом и нормами, в том числе процессуальными. И ради ложно понимаемой чести мундира они никогда не признают ошибку: незаконный обыск, изъятие паспорта, денег. Cказав «а», они будут говорить «б», «в» и так все буквы алфавита. Мстить они умеют.

Н. У.: Думаете, они хотят отомстить?

Л. Н.: Я в этом уверена. Я не думаю, я в этом уверена.

К. С.: То есть ты уверена, что это месть?

Л. Н.: Безусловно.

К. С.: А за что конкретно?

Л. Н.: В свое время, когда происходила вся эта история с моим мужем, один человек сказал мне фразу, которой я тогда не придала значения: «Месть — это блюдо холодное, оно должно остыть». Вот сейчас остыло. У них было время оправиться от испуга, расставить приоритеты, сделать выводы. Я, честно говоря, рассчитывала, что все декабрьские события наведут их на мысль, что «что-то неладно в королевстве Датском», что головную боль нужно все-таки лечить не отсечением головы, а по меньшей мере аспирином. Но, увы, видимо, это только мое мнение.

Н. У.: А вы с Путиным об этом говорили?

Л. Н.: Я не являюсь советником Владимира Владимировича. Последний раз я с ним встречалась совершенно по другому поводу, и возможности обсудить ситуацию не было.

Н. У: Вы не можете просто позвонить и спросить, что происходит?

Л. Н.: Сейчас уже нет.

Н. У.: К вам изменилось отношение из-за Ксюши?

Л. Н.: Нет, в принципе, я могу позвонить, но я не уверена, что я смогу противостоять тем советникам, силовикам, которые предлагают нынешний сценарий развития событий. И все же: настоящая политическая жизнь — это диалог между людьми. Я не знакома с программными заявлениями Удальцова и Навального, по-моему, нет там программы, есть только протест ради протеста — абсолютно большевистский подход. «Весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем…» Так вот хочу задать вопрос: что будет затем? Я, как человек поживший, как человек с 20-летним политическим опытом, не вижу, кто из них мог бы взять на себя ответственность, реально решать проблемы, что стоят перед страной. Бунт ради бунта я не понимаю.

Н. У.: К Ксюшиной позиции как вы относитесь?

Л. Н.: Ксюшу я никогда не причисляла к ним. Для меня это совершенно очевидно. Я знаю ее изнутри и вижу ее публичные выступления.

К. С.: «Знаю Ксюшу изнутри» — это ты что имеешь в виду?

Л. Н.: Смею надеяться, что знаю твою духовную жизнь.

К. С.: Вряд ли, ты заблуждаешься.

Л. Н.: Насколько я понимаю свою дочь, насколько вижу и слышу ее публичные заявления, она никоим образом не соотносит себя с радикальной оппозицией. Она заявила о себе во время выборов и получила массу сторонников. Многие чувствовали себя обманутыми, требовали диалога с властью, хотели быть услышанными. Но далеко не у всех хватало смелости открыто высказать свою позицию. И вот это меня больше всего пугает: появился страх, когда люди думают, не соглашаются, но не говорят.

К. С.: Этот страх не появился, мам, он всегда был.

Л. Н.: Нет, подожди, он появился у людей, ну, скажем, политически активных. Ты, Ксюша, меня не перебивай. Я очень рада, что выросло новое поколение, у которого этого страха нет; я сейчас говорю о своем уровне, о тех людях, с которыми я общаюсь, о людях определенного статуса. Но я очень рада, что выросло новое поколение, у которого уже почти нет этого генетического страха, которые могут говорить то, что они думают, и слава Богу. Именно они вышли с лозунгами «За честные выборы», и здесь очень многие им симпатизировали и их поддерживали. Правда, сейчас эти митинги становятся дежурными, я бы сказала, почти месячными. В них непонятны лозунги, неясны цели. Ведь Думу никто не отменит, президента не переизберут: он принял присягу на Конституции, он легитимный. А потому митинги «За честные выборы» исчерпали себя, а ничего нового не предлагается. Я уважаю людей, которые, несмотря ни на что, преодолевая страх, преодолевая драконовские законы о митингах, которые грозят жесткими карами, в том числе материальными, все равно выходят на улицы, но мне непонятен смысл сегодняшнего протестного движения.

Н. У.: Почему вы не проголосовали против этих законов?

Л. Н.: Я решила уйти, покинуть зал, выразив таким образом свою позицию несогласия. Соучаствовать в преступлении против Конституции не хотела самим фактом своего присутствия. И эта позиция совершенно законная и для парламентской деятельности нормальная. Недавно по всем новостям я услышала, что меня и Ларису Пономареву, которая единственная голосовала против, будут отзывать из Совета Федерации.

К. С.: Это правда?

Л. Н.: Я не знаю, я это услышала в новостях, со мной никто об этом не говорил, я, кстати, никогда не была членом «Единой России». Но сама инициатива свидетельствует о том, что главная парламентская партия абсолютно не понимает смысла парламентаризма. Парламентарий имеет право не только на служебную машину и вип в аэропорту, прежде всего он имеет право и обязанность высказывать свою точку зрения, нравится она кому-то или не нравится. И если за инакомыслие начинают изгонять из парламента, мне жаль нашу парламентскую систему. Впрочем, мои полномочия истекают в сентябре. Я не очень-то хотела их продления.

Н. У.: Путин однажды сказал: «Есть враги, а есть предатели». Может быть, он вас считает предателем?

Л. Н.: Если он так считает, это не должно распространяться на политическую жизнь.

К. С.: А тебя-то почему он должен считать предателем? Ладно, меня он считает предателем, я там выхожу на митинги.

Л. Н.: Ну вы знаете, я не могу отвечать за Путина, почему он так сказал.

Н. У: Путин сказал однажды в разговоре с Венедиктовым, что «у меня есть враги, а есть предатели, вы враг».

Л. Н.: Я допускаю, что это чисто военный подход, подход военного человека: есть враги, а есть предатели. Но есть ведь подход политический и нравственный. Вы по молодости не знаете ситуацию, которая сложилась в 1961 году в Новочеркасске, когда возмущенные повышением цен рабочие вышли на забастовку. У них не было оружия, а власти решили попросту расстрелять мирную рабочую забастовку с совершенно нормальными экономическими требованиями. И Шапошников, который тогда возглавлял воинское подразделение, на прямой приказ генерала ответил: «Я не вижу перед собой противника». Сейчас о нем все забыли, никто из него не делает героя. Так вот, чтобы быть врагом Путина — это надо заслужить. Я не считаю, что заслужила великую честь быть врагом Путина, потому что никогда не выступала незаконно, нелегитимно против очень многих вещей, которые он делал. Более того, я за него голосовала все три раза, была доверенным лицом на первых выборах и в этом году у себя в регионе в Брянске, вела агитацию, выступала на телевидении, призывала своих избирателей голосовать именно за него. Но это не отменяет моей конструктивной критики.

К. С.: А может, из-за какой-то моей деятельности ты перешла в разряд врагов?

Л. Н.: Если есть сильная обида на тебя, то она может распространиться и на меня, к сожалению. Он живой человек, я допускаю, что такое может быть. Но это точно не за мою личную политическую деятельность.

К. С.: Ты считаешь, это в характере Путина?

Л. Н.: Ну, ты знаешь, я не хочу называть имена, но в его очень близком окружении есть лица, занимающие высокие посты, дети которых совершали серьезные противоправные действия. Тем не менее они за них не понесли наказание.

Н. У.: Говорят, он не сдает своих.

Л. Н.: Говорят... Но, видимо, своих из совсем уж узкого круга. Наверное, мы в этот круг не вхожи.

Н. У.: Или уже не вхожи?

Л. Н.: Или уже не вхожи. Либо это такой очень глубокий личный подход, либо очень глубокая личная обида.

Н. У.: А на что он мог обидеться?

Л. Н.: Если бы Ксения не носила фамилию Собчак, а была бы, например, Нарусовой или там Пупкиной, не думаю, что были бы такие же меры. Я думаю, что Владимира Владимировича возмущает именно то, что носитель фамилии Собчак оказался таким человеком.

Н. У.: Каким таким? Что Ксюша сказала или сделала, что могло бы вызвать столь странную, почти неадекватную реакцию?

Л. Н.: Сама Ксения ничего, но в новостях ее фамилию очень умело ставят вместе с фамилиями Удальцова, Навального, Яшина.

К. С: Ну, кстати, я с этим согласна.