Внутренний опыт "Мой опыт божественного столь безумен, что надо мной будут смеяться, если я вздумаю говорить о нем."
http://qame.ru/book/philosophy/vnutrennii_opit/_%D...20%D0%BE%D0%BF%D1%8B%D1%82.pdf
Жорж Батай: внутренний опыт постижения Божественного.
«Мой опыт божественного столь безумен, что надо мной будут смеяться, если я вздумаю говорить о нем.» Жорж Батай.
План
1. Как тяжело облечь в слова, что чувствует душа,
Я лишь могу теперь едва тебя коснуться чуть дыша.
2. Экстатические состояния.
3. СОобщение.
4. Глава «Казнь» - начало пути. Может она должна быть первой?
5. Схема Чистого опыта – возврат в сообщение.
6. Предтечи КАЗНИ
7. Принципы Бытия.
8. Обманчивость вершины бытия.
9. …и снова СОобщение…
Жорж Батай: внутренний опыт постижения Божественного.
Однако хочу подчеркнуть, что идее проекта я противопоставляю не негативный настрой (болезненную вялость), но дух решимости.» Ж.Б
Книга Жоржа Батая о внутреннем опыте, о скрытой границе межу известным и неизвестным.
Целое произведение и порыв создать его проникнуты Божественным вдохновением, потому из всех запланированных глав Ж. Батай пишет две. «Лишь две части этой книги — вторая, “Казнь”,и последняя — были написаны по необходимости: они ответствовали мерилу моей жизни. Остальные я писал, движимый похвальной заботой сложить книгу.» [1]Эти слова Батая можно расценивать как отсутствие планирования будущего, положение на Божественный Промысел и духовное устройство мира.
Сам опыт становится ценностью и авторитетом человека, но не человек, так как опыт становится отрицанием всех других ценностей и предшествующего ему недуховного опыта. Опыт этот внутри человека становится авторитетом и должен заменить все направления религии, став больше религии и философии, став истиной, стать не вопросом, а чистым ответом тогда, когда вопрос еще не произнесен вслух, потому что нет надобности произносить что-то тогда, когда ты имеешь в себе сингуляр внутреннего постижения – откровение Свыше.
Работа, по-видимому, была написана много позже после постижения, но дух все еще говорит в авторе, и знание истины уложилось в глубинах психики, но не просто понимается смысл написанного: есть огромное желание автора выразить свой внутренний экстатический опыт и облечь его в слова, но это сложно. Нужно время. Это схоже с притчей о зернах, когда упавшее зерно дает огромный духовный плод, но… как и в физической природе… лишь спустя время. Может быть поэтому как бы перепутаны главы и хронология событий? После познания света истины, человек вынужден молчать в течении долгого времени. Для постижения пути и обретения опыта, нужно выходить из этого состояния и находить в себе силы писать об этом тогда, когда слова идут тяжело. И только Тишина опять подводит тебя к тому, что когда-нибудь придется озвучить пережитое как драгоценность, данную Богом. «Вот только один пример скользящего слова. Я говорю “слово”, но это может быть и предложение, содержащее такое слово, однако я ограничусь словом тишина. Словом, которое, как я уже говорил, упраздняет шум, каковым является всякое слово; среди всех слов это — самое извращенное, или самое поэтичное: оно само по себе является залогом собственной смерти.»… «Нельзя сказать, что опыт неизрекаем, — ему не изменишь, если станешь о нем говорить, — но перед лицом вопросов мира знания он отнимает у духа все полученные им прежде ответы.[1]
Проходит время и ничего не остается, как только вновь и вновь возвращаться через внутренний опыт и постижением себя, к экстазу.
Экстатические состояниясопровождаются обострением всех чувств, расширением границ восприятия действительности и даже выходом за пределы мира чувств и эмоций, мира физических форм и мыслей в мир Божественных откровений и необычайных идей. Ж.Батай в своей работе показывает опыт не только христианского проживания, такие экстатические состояния возможны по окончанию пути из всех известных религий и ведут в одну точку соединения Альфы и Омеги, точку единения с Богом. Важно одно: нищета духа, вышедшая из аскетизма (хотя автор и приводит доводы против аскетов), внутренней тишины и отречению от себя. Освобождение от двойственности во всем. «Решаюсь сказать со всей точностью: индус чужд драме, христианин не может достичь в себе чистой тишины. И тот, и другой прибегают к аскезе.»[1]
Можно добавить, что проживание моментов после смерти познаётся сразу через две религии: буддизм, который утверждается через конечную алмазную сутру о пустоте: «Все есть Пустота», и христианство, когда все движение внутри человеческого существа останавливается полностью, Бог- Сын говорит в нас « Я есмь Путь, и Истина, и Жизнь. Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» - тут «бросается мостик» от бытия к трансцендентности – человек становится сыном Отца – богом. Эти два утверждения об одном: о проживании опыта там, где закончился горизонт, и человеческое сознание выходит за разумные пределы.
Сообщение по Бердяеву [2] Эго в своей последней инстанции как будто захватывается Божественным Духом и становится одним целым с Богом. Всякое движение внутри организма останавливается, и жизнь прекращается, наступает психологическая смерть человеческой стороны личности, и по христианскому опыту вскоре воскресает внутри новая жизни человека-бога. Начинается Жизнь не в двойственности, но в целостности. Поэтому и нет схемы «вопрос – ответ», есть целостно сразу и просто «ответ – знание».
Св. Августин Иппонский [3] красиво говорит об экстатическом опыте в своей «Исповеди»: Когда в беседе нашей пришли мы к тому, что любое удовольствие, доставляемое телесными чувствами, осиянное любым земным светом, не достойно не только сравнения с радостями той жизни, но даже упоминания рядом с ними, то, возносясь к Нему Самому сердцем, всё более разгоравшимся, мы перебрали одно за другим все создания Его и дошли до самого неба, откуда светят на землю солнце, луна и звезды. И, войдя в себя, думая и говоря о творениях Твоих и удивляясь им, пришли мы к душе нашей и вышли из нее, чтобы достичь страны неиссякаемой полноты, где Ты вечно питаешь Израиля пищей истины, где жизнь есть та мудрость, через Которую возникло всё, что есть, что было и что будет. Сама она не возникает, а остается такой, какова есть, какой была и какой всегда будет. Вернее: для нее нет «была» и «будет», а только одно «есть», ибо она вечна, вечность же не знает «было» и «будет». И пока мы говорили о ней и жаждали ее, мы чуть прикоснулись к ней всем трепетом нашего сердца. И вздохнули и оставили там «начатки духа», и вернулись к скрипу нашего языка, к словам, возникающим и исчезающим. Что подобно Слову Твоему, Господу нашему, пребывающему в Себе, не стареющему и всё обновляющему! Мы говорили: «если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые откровения, всякий язык, всякий знак и всё, что проходит и возникает, если наступит полное молчание, – (если слушать, то они все говорят: «не сами мы себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает вечно») – если они, сказав это, замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один – не через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого – без них, – как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью прикоснулись к Вечной Мудрости, над всем пребывающей; если такое состояние могло бы продолжиться, а все низшие образы исчезнуть, и Она одна восхитила бы, поглотила и погрузила в глубокую радость своего созерцателя – если вечная жизнь такова, какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то, о чем сказано: «Войди в радость господина Твоего»
Дух обнажается “по прекращении всяческой умственной деятельности”. Ж.Б. … и встречается с Духом Бога, происходит оплодотворение материи - на свет рождается новое существо и в новый мир «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.» Откр. Св.Иоанна Богослова.
И только после подобного опыта и таких экстатических переживаний начинается настоящее Присутствие – присутствие бога (тебя) во всем.
Но после этого пережитого опыта вскрывается еще один камень преткновения: человек хочет удержать эти экстатические состояния и в философии появляется такое понятие как «духовный материализм» - стремление человеческого Эго обратить в свою пользу все что угодно, даже процесс внутренней трансформации и освобождения от самого Эго.» (Чогьям Трунгпа [4], «Преодоление духовного материализма»)
Поэтому Жорж Батай пишет о том, что по прошествии времени ты понимаешь, что «это обязывает меня к бесконечной (беззаботной) скромности, которая отличает меня от комичного романтизма (равным образом я удаляюсь — решительно — йот романтического облика, который должен был принять и который мне по недомыслию не прощают...). Сокровенный смысл“Ессе Homo”: ничего не оставлять в тени, разбить свою гордость светом»… «И тогда — на грани смеха — человек прекращает хотеть быть всем, наконец-то он хочет быть таким, каков он есть, несовершенным, незавершенным, добрым — если потребуется, вплоть до невозможных моментов жестокости; и прозорливым. .. до слепоты смерти.»
»Идея о том, что он стал грезой неизвестности (Бога, вселенной) является, кажется, той крайней точкой, которой достиг Ницше*. В ней играет счастье быть, счастье утверждать, отказ быть всем, естественная жестокость и изобилие сил: вот он человек — вакхический философ.»[1]
На каком-то отрезке пути появляется после одиночества новое чувство: Чувство сообщничества: в отчаянии, безумии, любви, казнении. Нечеловеческая, взъерошенная радость сообщения, ничего кроме отчаяния, безумия, любви, да еще: смех, смятение, тошнота, утрата себя в самой смерти. [1]Ты понимаешь, что ты не один в этом океане одиноких людских судеб, есть множество таких же как ты, прошедших этот путь апостолов, философов, музыкантов, художников, ученых, поэтов и совсем никому не известных людей. Что в этом новом чувстве сообщничества можно общаться, делиться идеями, писать вместе стихи и музыку, что для таких людей уже не существует смерти, они присутствует всегда здесь и сейчас, они вдохновляют тебя, освобождая от гнетущего чувства одиночества и тоски вопреки пространственным и временным границам. Под такими чувствами одиночества и сообщничества во мне самой родились стихи для какого-то неизвестного мне, но подобного человека :
Мой проявленный Бог, я ищу тебя вечно,
Отраженье моё - я люблю тебя нежно,
Проявись для меня тихим шепотом губ,
Добротой своих глаз - без тебя не могу.
Где ты, РАДОСТЬ МОЯ, потерялся в веках,
Улыбнись, отзовись и останься не в снах!
Или просто, отвечая на стихи в переписке своими стихами, ты понимаешь позже, что автора этих стихов давно нет в живых, но дух его живет и поныне, и ты можешь общаться с ним на его волне:
Всегда живой, всегда могучий,
Влюбленный в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты. (Н.Гумилев)
И засияет ярким светом
На Небе новая звезда-
Звезда ЛЮБВИ, звезда Рассвета,
Чтоб не погаснуть никогда! (мои)
Я не ищу больного знанья,
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду. (Н. Гумилев)
И так во многом, встречаясь с человеком науки, ты можешь заразиться его идеей и открыть что-то новое, просматривая философскую литературу , снова и снова проживать свой опыт вместе с философами каждый раз по новому. И, даже когда совсем одиноко, можно в мыслях обратиться и перенестись к тому, кто в данный миг сильнее и счастливее тебя, всего лишь миг – и ты возвращаешь себе снова и снова ускользающее чувство Любви, Радости и Присутствия.
В главе «Казнь»Жорж Батай вновь возвращается к началу своего опыта и переносится в прошлое, переносится туда, где человек начинает искать ответы, преодолевая чувство одиночества и разорванности, но это другие чувства – чувства, предшествующие казнению , и капитуляция пред Богом; уничтожение своей безумной гордыни.
«Гегель в жизни выиграл спасение, убил в себе казнение, искалечил себя. От него осталось лишь топорище, современный человек. Но перед тем, как искалечить себя, он коснулся крайности, познал казнение: память снова и снова подводит его к замеченной бездне, дабы ее уничтожить! Система — это уничтожение.»
«Проблемы, которые стоит рассматривать, имеют смысл лишь при том условии, если, поднимая их, мы достигаем вершины: чтобы оказаться разорванным, требуется безумная гордыня.»
«Крайность отсылает к тщеславию, затем тщеславие отсылает к крайности. Детскость, сознающая себя детскостью, приносит освобождение, но, принимая себя всерьез, детскость увядает. Поиски крайности тоже могут войти в детскую привычку: надо смеяться над ними, по крайней мере тогда, когда у вас — на счастье — защемило сердце: это сближаются экстаз и безумие.»
«Внутренний опыт — это разоблачение покоя, это бытие без отсрочки.» [1]
В какой-то момент автор обращается к опыту Господа Нового Завета и проводит аналогию с неминуемой «чашей», которую придется испить перед тем, как встретиться с Отцом, чашей неминуемой гибели и смерти. Агонии Бога перед последним испытанием, когда будет «не моя, но Твоя воля». В таком случае можно спросить: справедлив ли Бог, отдавая в Жертву Сына, или платя всем работникам одну цену( и тем, кто пришел первым, и тем, кто пришел к одиннадцатому часу)? Бог превосходит любое имя: назовем ли Его бытием – Он превосходит бытие, Он есть сверхбытие; назовем ли правдой или справедливостью – в Своей любви Он превосходит всякую справедливость; назовем ли любовью – Он больше, чем любовь, Он сверхлюбовь. Игумен Иларион (Алфеев) Итак, Бог Выше всякой Справедливости, и, показывая Путь и Жизнь Сына через Жертву, Он делает это возможным для людей. Умерщвляя все наносное и несущественное, Он воскресает в новом качестве внутри каждого из нас, готового идти таким же Путем.
«“Что я пишу — призыв! Наибезумнейший, предназначенный для тех, кто глух. Я обращаюсь к ближним с молитвой (по крайней мере, к некоторым из них), но тщетен крик человека в пустыне! Вы таковы, что, случись вам узнать, каковы вы на самом деле, вы не смогли бы больше быть такими, как есть. Ибо (здесь я падаю на землю) имейте жалость! Я увидел, каковы вы на самом деле”.Человек и его возможное. — Гнусное существо, зверь (хоть криком кричи от холода) поместило возможное на землю. Возникает очаровательная (лестная) идея: существо преследует идею, ловит. Но если это возможное действительно оказывается, хотя бы на земле? Существо забывает о нем.Решительно, оно о нем забывает! Так и есть: уходит.» [1]
На самом деле умерщвляется не просто наносное и несущественное, умерщвляется звериная, животная сущность в человеке, и оживает другая, настоящая истинная его природа.«Христианину легко драматизировать жизнь: он живет перед ликом Христа, для него это нечто большее, чем он сам. Христос — всецелость бытия, однако он, совсем как “любовник”, имеет личность, совсем как “любовник”, желанен: и вдруг казнь, агония, смерть. Кто верует в Христа, идет на казнь. В Христа, которого самого ведут на казнь: не на какую-нибудь казнь, на смертную муку, на божественную агонию. Кто верует в Христа, не просто имеет возможность дойти до казни, но лишен возможности ее избежать: это казнь, в которой казнят что-то большее, чем он, в которой казнят самого Бога, который является человеком в не меньшей степени, чем сам человек, который не меньше, чем человек может казнить себя.» [1]
Чуть позже автор дает схему чистого опыта, заключенного в следующих шагах:
1. Достижение края знания , когда человек «знает, что ничего не знает»
2. До состояния тоски по другому знанию, желание сообщения, т.е. самоутраты себя перед Высшим, чтобы через это действо стать всем и остаться при этом самостью.
3. Сообщение, где в роли субъекта – моё я, самость, а в роли объекта – незнание. Самость отдается незнанию – это дает самости знать, что через миг она потеряет себя.
4. Наступление Восторга в случае, если самость отрешена от себя.
5. Восторженность – смысл сообразуется с самостью. Удовлетворяется воля человека – быть во всем.
6. Обретение себя обновленного. Сообщение прекращается.
7. Получение нового знания. Начинается движение по разработке полученного знания.
8. Бытие как будто останавливается и вскоре весь процесс придется повторять снова.
«Но когда само сообщение, в тот самый миг, когда оно, казалось бы, кануло, стало недоступным, открывается мне как бессмыслие, я оказываюсь на вершине тоски, в безнадежном порыве отрешаюсь от себя, и сообщение мне снова дается, мне даются восторг и радость. В этот миг нет больше необходимости что-то разрабатывать, все уже сделано: исходя из той же восторженности, я погружаюсь в ночь заблудившегося ребенка, погружаюсь в тоску, дабы затем возвратиться к восторгу, — и так без конца, не имея перед собой иных целей, кроме самоизнурения, иной возможности, кроме полного крушения. Вот она, казнящая тебя радость.» [1]
Далее Жорж Батай описывает свое отношение к экстазу и как он подходит к нему вновь и вновь. Как проходит любовь субъекта и объекта, как не остается больше ничего, лишь только постоянно внутренним опытом достигать экстатических состояний.
Ничего материального не может вынести человек из опыта внутреннего постижения, но есть то, что невозможно потерять – Божественное Присутствие в тебе, и простое присутствие тебя во всем.
ПредтечиКАЗНИ
Человек знать ничего не желает о пинакле, к которому пригвожден на всю жизнь. Знать ничего не желает или делает вид ( трудно рассудить, что в нем приходится на неведение, что — на притворство).Редко встретишь дерзкую честность (ЕссеНото — фрагмент Блейка).[1]В главе Предтечи Казни Жорж Батай начинает повествование с причины смеха, с того, что порождает в нем смех и, оказывается, смех необходим, чтобы обмануть самого себя, не видеть себя со стороны, рвущегося к вершине и завершенности. Он анализирует свое появление на свет, философствует по поводу бытия и значения «Я есмь». Опыт его «Я» существует не смотря ни на что и вопреки всем другим мнениям и заканчивается в пустоте. Анализируя свое «Я», сознание все более отклоняется от реального мира, от мира отношений с людьми. Так, в своих размышлениях он доходит до границы со смертью, понимая, что только так можно окончательно познать и вычленить свое настоящее «Я».
Мое я = которое = умирает, нуждается в обольстительности, мощи, суверенности: нужно быть богом, чтобы умереть. В известном смысле смерть неизбежна, но в смысле более глубоком — недоступна. Животное знать ничего не знает о смерти, хотя смерть отбрасывает человека к животному. Человек идеальный, воплощение разума, остается чуждым смерти: ее природе присуща животность бога, грязная (зловонная) и священная.[1]
В долгих размышлениях о смерти он приходит к выводу о том, что смерть – самозванка. С одной стороны он ищет ее сам, понимая, что только так можно постигнут тайну и экстаз, с другой, с необъяснимым ужасом боится этого момента, этой точки, где соприкасается бытие и небытие, где выжив, человек будет навсегда пригвожден к пинаклю и станет богом. И он жаждет этого момента, скорее всего понимая, что это не конец, а начало чего-то необъяснимо – нового. Он понимает, что экстатическое видение имеет какой-то необходимый объект, а «Я» достигает свободы, только выйдя из себя, и что всё это никак не относится к реальному существованию. И остается открытым вопрос: Что же существует?
…настоящая природа человека (человек как жертва сияющего Неба) скрывается под роскошным покровом мифологии.
…человеческая жизнь простирается ниц, уткнув глаза в Землю. Страшась смертельной свободы Неба, она связывает себя и эту бесконечную пустоту узами раба и господина; отчаянно, вслепую ищет она богобоязненного утешения в смехотворной отрешенности.
Противопоставив себя Природе, человеческая жизнь стала внеположной, трансцендентной, все то, что не есть жизнь, воспарило в пустоту; соответственно, если эта жизнь отвергает державший ее в угнетении авторитет, если сама станет державной, она разорвет узы, связывавшие пьянящее движение к пустоте.[1]
Преодолев полосу бури, смятения и тревоги, Жорж Батай вступает в новую полосу жизни, и начинаются новые искания двойственного объекта: священное и экстаз. Но перед этим следует не только оправдание нашей глупости, но и открытое ее принятие. Он хотел бы быть проще, но искания начались из чувства «невыносимого тщеславия». Он приходит к мысли о недостоверности бытия, что оно может находится где угодно вне нас. Что весь фоку заключается в том, что Божественность попала в ловушку пирамиды нашей сущности.
Далее автор выделяет три принципа бытия:
1. Всякий элемент вселенной предстает частичкой, которая может войти в состав внеположной совокупности – трансцендентная композиция;
2. Бытие — это совокупность относительно независимых частей - относительная независимость;
3. Каждое самостоятельное бытие (человек) ищет возможности стать всем в трансцендентности, сначала – стать всецелостью той композиции, из которой оно шагнуло к самостоятельности, а затем, теряя чувство меры, и всецелостью вселенной.
Бегство из лабиринта в вершину пирамиды, является выходом из собственного бытия в трансцендентность. И этого пути избежать никак невозможно, заканчивается ли он настоящей смертью или только психологической. Желание абсолютного знания заканчивается желанием беспредельной власти. На самом деле, где точно находится эта вершина сказать невозможно и человек с каждым разом может достраивать новые вершины, так и не доходя до точки встречи со своей собственной смертью.
Как же одинокое человеческое существо достигает вершины бытия?
Мы ищем присутствия в себе Бога, но едва Бог в нас оживает, как сразу же требует собственной смерти; мы постигаем Бога лишь тогда, когда Его убиваем.
Сам Бог распинает. “Бог, — говорит Анжела из Фолиньо (гл. LV), — заставил своего любимого Сына испытать такую нищету, какой тот никогда прежде не знал, какой никто никогда не узнает. Но ведь в его собственности все Бытие. Он владеет всем сущим, субстанцией, и оная столь от него неотъемлема, что принадлежность эта выше всякого человеческого слова. И все же Бог сделал его нищим, словно бы субстанция была вовсе не его” [1]
Я лично понимаю это так, как если бы это нищета(и одиночество) была отправной точкой к началу внутреннего постижения.
Обманчивость вершины бытия ведет человека к блужданиям и поискам пути внутрь себя.
Когда стихают сражения с окружающим и реальным миром, человек вступает в последнюю схватку. Он начинает сражаться с не равным по силе противником, а с самим ничто. Этот момент хорошо описан в Ветхом Завете: 24. И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; 25. и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. 26. И сказал (ему): отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. 27. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. 8. И сказал (ему): отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. 29. Спросил и Иаков, говоря: скажи (мне) имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? (оно чудно.) И благословил его там. В этом отрывке видно, что к моменту борьбы с Богом, Иаков остается ни с чем, т.е. – нищим и одиноким, т.к. 24 стих так и начинается: «и остался Иаков один». Человек вступает в последнюю схватку с ничто, даже не подозревая, что начинает бороться с Богом, и «наступает агония Бога в черной ночи» . Но как велика награда: «отныне ты Израиль» и «человеков одолевать будешь», и «благословил его там» - на этой вершине трансцендентности, на грани Жизни и смерти . Я думаю здесь показана борьба и агония личностного (моего) Бога и отвоевывание божественной территория внутри моей структуры под название Человек.
Достигая вершины, самость обнаруживает свое бессилие, человек ощущает себя ничтожеством пред Богом, и когда все уходит, как падающая пелена, обнажая человека, и он падает в безграничные божественные объятья – то отсюда начинается Агапе – божественная Любовь между Богом и человеком.
«Сообщение: Дальше —больше: жизнь не ограничивается этим неуловимым внутренним строением; она струится вовне, непрестанно открываясь тому, что течет или бьет ключом ей навстречу. Этот составляющий твое существо водоворот сливается с водоворотом других людей, образуя необъятную, охваченную размеренным движением фигуру. Но жизнь не свести к игре неуловимых потоков света, сливающихся в тебе в единое целое, она бьет ключом в переходах тепла или света от одного существа к другому, от тебя к тебе подобному или от тебе подобного к тебе (даже когда ты меня читаешь, я заражаю тебя своей горячечностью): слова, книги, памятники, символы, смех — да мало ли как можно заразиться, столкнувшись с переходами от одного к другому.»
«Лишь через другого мы можем открыть, как играет нами легкий переизбыток мира. Едва только мы постигаем тщету противоположности, движение уносит нас; достаточно прекратить всякое противостояние, чтобы сообщаться с беспредельным миром смеха.[1]
Лично я часто смеюсь или улыбаюсь тогда, когда надо бы осудит или проучить человека, но я всего лишь улыбаюсь, вызывая в себе волны теплой радости, оставляя гнев и тревогу тому, от кого они исходят, и стараясь не нарушать Божественного Промысла относительно любого сотворенного существа.
На этом стоит закончить реферат, т.к. описывать окончание книги не имеет смысла – в ней присутствуют экстатические состояния, суть которых – непосредственное общение с Богом.
Литература:
1. Жорж Батай. Внутренний опыт. Перевод с французского, послесловие и комментарий С.Л. Фокина. Санкт-Петербург: Axioma / МИФРИЛ. 1997г.
2. Бердяев. СМЫСЛ ТВОРЧЕСТВА. (ОПЫТ ОПРАВДАНИЯ ЧЕЛОВЕКА). М.: Изд-во Г.А.Лемана и С.И.Сахарова, 1916 г.
3. Святой Августин и августинианство, Исповедь / пер. О.Головой Долгопрудный: Вестком, 1999 г.
4. Чогьям Трунгпа "Преодоление духовного материализма", 2008 г.