РАЗВЕДКА
Наладить контакты с другими отрядами сопротивления все не удавалось. Где-то в районе Яслиц действовали партизаны, но у местных жителей о них ничего не удалось узнать. Продукты рождественского обоза растянули на месяц. В одной из деревень добыли четыре мешка картофеля и два мешка муки. Этого хватило еще на две недели. Снова нужно было пополнять запасы. Ленька вызвал в свой нукевап Голембу.
– Януш, пойдешь в разведку, – сказал он. – Иди прямо в Яслицы. Посмотри, что к чему. Есть ли у них там какой-нибудь магазин или склад. И во что бы то ни стало, попытайся узнать о том отряде, про который болтают хуторяне. Ясно?
Големба кивнул.
– Встречать тебя будем завтра вечером.
– Добже.
Големба собрался в полчаса. Поверх тонкого бязевого белья он надел еще вязаное егерское, найденное в обозе. На ноги – двойные шерстяные портянки. Толстый свитер.
В карман полушубка сунул парабеллум и две запасные обоймы. В карман брюк – несколько сухарей и кусок колбасы. И ушел, будто растворился в лесу. Ночь придавила лагерь. Големба не вернулся ни на другой день, ни на третий. Ленька мрачно молчал. Утром четвертого дня решили послать в сторону Яслиц двух партизан. Вызвались Ян и Станислав. Ленька сам выдал им для такого случая пистолеты.


– Оружие пускать в ход только в крайнем случае!
Одевшись потеплее, они двинулись в ту сторону, куда три дня назад отправился Големба. На открытых местах ветер плотно утрамбовал снег, и наст хорошо держал человека. Ноги вязли только в перелесках, где сугробы оставались глубокими и мягкими. Вскоре миновали лес. Перед ними лежало белое волнистое поле, не тронутое ни одним следом. Ветер гладил невысокие холмики, сдувая с их вершин облачка снега. У близкого горизонта чернела рощица.
– Быстро! – сказал Станислав.
Они перебежали открытое пространство и снова оказались под защитой деревьев. Здесь пошли медленно. В одной защищенной от ветра ложбине Станислав остановился.
– Смотри хорошо! – сказал он Яну, показывая сглаженные лунки, цепочкой тянущиеся на восток.
– Что это?
– Следы Голембы.
Они пошли еще медленнее. Следы то появлялись, то исчезали, съеденные ветром. Они напомнили Станиславу следы красной лисицы, за которой он охотился с Рысью на краю земли Барренс, где начиналось Белое Безмолвие. Только тогда было светло. Бледное солнце освещало дали, и приземистые сосны в белых плащах, похожие на стражей Страны Снов, неподвижно стояли у скал. Никогда он и Рысь не забирались так далеко, и при взгляде на снежную пустыню у Станислава сжалось сердце. У последних сосен кончалась земля, которую он знал. За ней лежала Большая Соленая Вода, на берегах которой жили люди Зимней Ночи. Овасес рассказывал, что они невысоки ростом и строят типи из снега. Он не запомнил, убили они тогда эту лисицу или нет, но тревога сердца перед незнакомой землей жила в груди долго. И вот сейчас он почувствовал такую же тревогу. Все оставалось прежним – низкое небо, лес, Ян, громкое дыхание которого он слышал сзади, и в то же время что-то неуловимо изменилось в мире Что? Где?
Миновали просеку. За просекой Станислав снова отыскал несколько едва заметных лунок на облизанном ветром насте. Лес начал редеть. На краю неглубокого оврага он кончился. Станислав остановился. Тревога рвала грудь частыми ударами сердца. Что-то было здесь, в этом овраге, – не опасность, нет, что-то другое. И вдруг он понял – что.
– Потерял след? – спросил Ян.
– Нет, – сказал Станислав глухо. – Умер Големба.
– Что?! – вскрикнул Ян.
– Он умер позавчера.
– Откуда ты знаешь?
– Смотри.
Станислав показал на дно оврага. Ян не увидел ничего, кроме бугристого снежного покрова и торчащих из него веток кустов, на которых кое-где висели пухлые белые шапки. Пороша, сыпавшая прошедшей ночью, сгладила очертания предметов. Кругом ни звука. Серый унылый день тек над оврагом и лесом.
– Ничего не вижу, – сказал Ян.
– Спустимся вниз.
Станислав вынул из кармана пистолет и взвел затвор. Они осторожно спустились по склону и остановились у продолговатого бугра. Станислав нагнулся и левой, свободной рукой стал разгребать снег. Из сугроба показалась нога в тяжелом армейском сапоге с низким широким голенищем. Вторая. Ян раскапывал бугор с другой стороны. Через минуту он поднялся с колен и радостно вскрикнул:
– Это не Януш! Это шваб!
Подошел Станислав. Из снежной ямы на них мертвыми глазами смотрело чужое лицо. Голубовато-серое, закрытое снизу вязаным черным подшлемником, оно было неподвижно и страшно. Белели зубы в приоткрытой щели рта.
– Да, это шваб. Значит, Януш там, – показал Станислав на кусты.
Невдалеке в сетке ветвей бугрился второй сугроб. Они стояли над телом Голембы и никак не могли решить, что делать дальше. Медленно густели сумерки. Снова мелкой жгучей крупой посыпал снег. Угрюмо чернел лес на краю оврага. Тянуло ветром поземку.
– Сделаю волокушу, – сказал Станислав, засунул пистолет за пояс и вынул из чехла нож.
Но он не успел сделать и трех шагов. Резкий окрик «Хальт!» заставил его снова схватиться за парабеллум. Три темные фигуры поднялись из-за кустов. Три автоматных ствола нацелились ему в грудь. Стрелять не было смысла. Он даже не успел бы сдвинуть предохранитель. Он бросил нож и пистолет в снег и поднял руки. Сзади судорожно дышал Ян. Фашисты могли пристрелить их здесь же, на месте, но, видимо, не хотели этого делать. Один из солдат, зажав свой автомат под мышкой, подошел к ним, ощупал карманы, запустил руку за отвороты курток, похлопал ладонями по штанинам. Двое других держали Яна и Станислава на прицеле. Взвесив на ладони четыре обоймы для пистолетов, найденные у пленных в карманах, солдат пробормотал по-польски:
– Венкшы ниц нема. – И поднял глаза на Станислава: – Аусвайс!
– У нас нет документов, – сказал Станислав.
– Так. А ну, кругом! – крикнул солдат, – Идите вперед!
– Эй, ребята, вы же поляки! – воскликнул Ян.
– Молчать! Вперед, тебе говорят!
«Наверное, полицаи, – подумал Станислав, закладывая руки за спину. – Глупо попались. Как маленькие неразумные ути». За полтора года пребывания в Келецкой тюрьме он видел многих поляков, или добровольно перешедших на сторону немцев, или мобилизованных насильно. Последние люто ненавидели фашистов и при каждом удобном случае пытались либо сбежать к партизанам, либо чем-нибудь навредить швабам. Но те, что по доброй воле пошли служить немцам, были ничем не лучше эсэсовцев. Может быть, эти как раз из таких? Наверху один из солдат пошел впереди, показывая дорогу. Шагов через двести свернули в лес и вступили на узкую, чуть заметную тропу. И тут Станислав заметил, что у шедшего впереди солдата нет на шинели погон, а подошва левого сапога оторвана почти до половины и подвязана шпагатом.
– Пан жолнеж, – сказал Станислав. – Можно спросить?
– Молчать!
Сильный удар в спину показал, что дальнейшие разговоры бессмысленны. Тропа обежала по краю поляну, прошла мимо полуразвалившегося сруба без крыши, и сразу показались первые дома небольшой деревни. Станислав припомнил план местности, который им набросал на клочке бумаги перед уходом Ленька, и догадался, что это – Яслицы. Кое-где в окнах домов уже горел свет. У четвертой от края деревни избы конвоиры и пленные остановились. Передний, громко топая своими разбитыми сапогами, взбежал на крыльцо, рывком отворил дверь и вошел внутрь. Двое других уселись на ступеньки и закурили, не забывая, однако, об автоматах, которые держали на взводе. Станислав огляделся. Странным показалось ему, что партизаны живут в деревне, а не в лесу, если это, конечно, настоящие партизаны. Если же это армейская часть, то почему на улицах нет ни мотоциклов, ни походных кухонь, ни повозок, да и солдат тоже не видно? Конвоиры успели докурить свои самокрутки до конца, когда, наконец, дверь дома снова отворилась, пропустив наружу блик скудного света и голос:
– Давайте их сюда, хлопаки.
В горнице за дощатым крестьянским столом, заваленным объедками, сидел человек в коричневом кожухе и высокой мерлушковой шапке, какие носят в юго-восточных областях Польши. Рядом с ним на доске стола лежали черные шубные рукавицы и пачка немецких сигарет. Конвоир остановился у двери, пропуская в комнату Станислава и Яна.
– Кто такие? – спросил человек в кожухе.
– Мы шли из Мехува в Дзялошице. Заблудились, – соврал Ян.
– Что вам нужно было в Дзялошице?
– Мы сбились с дороги… – начал Ян, но конвоир оборвал его. – Пан командир, мы их взяли в овраге. Они откапывали тех мертвяков.
– Для чего вы это делали?
– Пан, разрешите вопрос? – осмелел Ян.
– Ну?
– Вы партизаны?
– А ты как думаешь?
– Я думаю – партизаны.
Человек в кожухе усмехнулся:
– А если я тебе скажу, что мы полицаи и служим немцам?
– Это неправда.
– Почему?
– Потому что вы одеты… не так.
– Ну, предположим, что мы – партизаны. Что дальше?
– Мы тоже ищем партизан.
– Это для чего же?
– Хотим вступить в отряд.
– Говори, откуда вы. Только не заливай, что из Мехува. Это не пройдет.
– Так вы точно партизаны?
– Я сказал – предположим.
– Тогда предположите, что мы из Борковицкого леса.
Лицо у человека в кожухе стало вдруг злым. Он медленно поднялся из-за стола.
– Ага. Так вот вы, значит, откуда. Борковицы. Хотел бы я поздоровкаться с вашим командиром. Ой как хотел бы! Как, кстати, его зовут?
– Ленька, – сказал Ян. – А что?
– А ну говори: Дембовский склад брали вы? Ваша работа?
– Предположим, – сказал Ян.
– Предположим! Так вот я скажу: из-за вашего нападения на Дембовцы я потерял трех человек. Сопляки!
– Зачем ругаться, – сказал Ян. – Мы хорошо взяли склад. Все кончилось тихо.
– Тихо для вас, а не для нас! В ту ночь, когда вы обработали склад, мы находились на Черной Гати, под самыми Дембовцами. Утром снялись с места и сразу же нарвались на карателей. Едва унесли ноги. Швабы никогда не отправляли карателей из Дембовцев. Понял теперь? Мы не могли понять, почему они так всполошились.
– Так мы ничего не знали о вас…
– Я вас и не обвиняю. Просто обидно. Ну, так, сколько же у вас всего в отряде?
– Девят… теперь уже восемнадцать. – Негусто. Где стоите?
– На северо-западе, километрах в семи от оврага, где нас взяли.
– Пан Трыбусь, я те места знаю, – сказал конвоир. – Мы ходили туда с Юзефом Лясеком в разведку. Видели их шалаши.
– Точно, – подтвердил Ян. – Там у нас шалаши.
– Много в отряде коммунистов? – спросил Трыбусь.
– Н… не знаю, – замялся Ян. – Может быть, Ленька…
– Вот что, – решил Трыбусь. – Завтра вы поведете меня к своему командиру. А сейчас вас накормят. Да, так что же вы делали в овраге?
– Пан Трыбусь, – сказал Ян тихо. – Там лежит наш товарищ – Януш Големба. Он пошел на разведку сюда, в Яслицы, и…
– Знаю, – сказал Трыбусь. – Он напоролся на немецкий дозор. Мои хлопаки прибежали на выстрелы, но было поздно. Они кончили одного шваба, остальные ушли. Так вы искали его?
– Мы шли к вам по его следу.
– Ясно.
– Разрешите еще вопрос, пан Трыбусь?
– Ну?
– Почему швабы вас не трогают в деревне?
– Они еще не знают, что мы здесь. А когда узнают, нас уже здесь не будет,
Группы соединились через день. Сводный отряд насчитывал теперь сорок девять человек. На вооружении у него было двадцать два автомата, четыре пулемета и даже один миномет с двумя десятками мин к нему.


СОЮЗ ДРУЗЕЙ
– Вы знаете не хуже, чем я, что творится в стране. Все ограблено дочиста. Они тащат у нас все, что им нужно и что не нужно. Даже картофельную ботву вывозят к себе в рейх. Население смотрит и молчит. Попробуй, пикни! Они разговаривают на языке силы. Террор и смерть. В Вавере и Пальмирах расстреляно более пяти тысяч. Они хотят приучить нас к мысли, что сопротивление бессмысленно. Они хотят парализовать нашу волю.
Трыбусь передохнул и отер шапкой пот со лба. Партизаны, сидящие вокруг него на поляне, молчали. Их потемневшие лица заострились. Улыбки почти не появились на них. Слишком многое люди вынесли за эту зиму.
– Остатки нашей армии погибли в Подляшье и в Свентокшиских горах, недалеко отсюда. Они дрались до последнего человека, до последнего патрона. Без продуктов, без связи друг с другом. Они приняли на себя первый удар. Они умерли, но не склонились. Но не умер народ, который они защищали. Еще живем мы. Но сидеть в лесу мы не можем. Нужно действовать, а не ждать карателей.
Трыбусь кивнул головой кому-то позади себя, и вперед вышел невысокий бледный человек в крестьянском полушубке и новых яловых сапогах.
– Это Кароль Лех, – сказал Трыбусь.
Кароль оглядел всех и улыбнулся. Улыбка была усталой.
– Я из Пинчува, – сказал он. – Меня прислали в ваш отряд товарищи из центра. Вы слышали что-нибудь о Кедыве? Так вот, Кедыва – это центр руководства диверсионными действиями специальных отрядов. Мы планируем эти операции.
– Сидя в Пинчуве? – крикнул кто-то из партизан.
– Я этого не сказал, – парировал Лех. – Я только сказал, что я сам из Пинчува. И если я здесь, значит, мы не сидим на месте.
Кругом засмеялись.
– Чего вы от нас хотите?
– Сейчас объясню. Вы видели, сколько военного снаряжения везут немцы по нашим дорогам на восток? Эшелоны с продуктами, взятыми в наших землях. Эшелоны с оружием, сделанным в Германии. Эшелоны с войсками, с техникой, с запасными частями и боеприпасами. Обозы с медикаментами, автоколонны с нашими людьми, которых они увозят на работу в рейх. У нас нет регулярной армии. Наше правительство и военное командование во главе с главнокомандующим Рыдз-Смиглы позорно бежали из страны, бросив народ польский на произвол судьбы. Это самое низкое предательство. Швабы считают Польшу своей. Недавно они развесили приказы, в которых объявили всех поляков «людьми, не имеющими подданства»…
– Холера… – пробормотал кто-то, и наступила тяжелая тишина.
Наконец из задних рядов крикнули:
– Говори дальше!
Лех откашлялся.
– Всю западную часть Польши, Силезию, Великую Польшу и Поморье они включили в состав Германии. Краковское, Варшавское, Люблинское и Радомское воеводства объяв-лены генерал-губернаторством. И в Кракове уже сидит их генерал-губернатор Франк. Наш Краков они называют «древним немецким городом Кракау».
– Растерзана Польша. Сгинела наша сила, – вздохнул кто-то.
Лех вздернул голову. Обвел сидящих глазами.
– Кто сказал? – крикнул он так громко, что сидевшие рядом отшатнулись. – Кто это сказал?
Все молчали, стыдясь посмотреть друг на друга.
– Тогда я скажу! – крикнул Лех, сжав кулаки. – Это слова предателя! Это слова не поляка! Это слова труса! Нет, Польша еще не сгинела! И народ польский жив, и он не будет служить удобрением для швабов! У нас есть сила. И там, на востоке, сражаются те, кто переломит хребет Гитлеру. Это русские! Когда русские предлагали нам объединиться против Гитлера, наши паны из правительства не захотели с ними разговаривать. Они предпочли сбежать из страны, бросив ее на произвол судьбы!
– Ты против правительства?
– Я против измены! Я за такое правительство, которое может защитить нашу землю, наши семьи, наших детей от смерти! В то время как наши правители сладко жрут в Лондоне, гибнут тысячи наших людей. Кто им поможет, я спрашиваю?!
– Что делать, пан Лех?
– У вас в руках оружие! Таких отрядов, как ваш, по всей Польше сотни. Мы можем помочь русским, которые бьются со швабами на востоке. Мы можем нападать на эшелоны, можем взрывать железнодорожные пути, разрушать стрелки и мосты, поджигать цистерны и военные склады.
– Ты – коммунист? – крикнул кто-то.
– Да, коммунист! Но какое это имеет значение? Разве, правда в словах? Правда сейчас у того, кто стреляет в шваба!
– Что за центр у вас в Пинчуве? – спросил Каминский.
– Мы называемся Гвардией Людовой. И мы не сидим, сложа руки. В Кракове наши бойцы разгромили кафе «Цыганерия» и ресторан «Бизанк», когда в них было полно немецких офицеров. В Радоме забросали гранатами кинотеатр «Аполло», набитый солдатами.
В Пышнице сожгли волостное управление и расстреляли старосту, который выдавал бежавших из лагерей швабам. А на линии Розвадув – Люблин возле Закликова взорвали состав с боеприпасами. И это только начало. Теперь мы хотим объединить силы. Решайте – хотите идти с нами или и дальше будете действовать на свой страх и риск, пока швабы не доберутся до этого леса и не прихлопнут вас!
К вечеру, после жестоких споров, приняли наконец решение – объединяться. И тогда Лех сказал, что нужно принять присягу. Бойцы построились в три шеренги. Лех снял шапку и вынул из-за пазухи листок бумаги.
– Будете повторять за мной. У нас так принято во всех отрядах.
Он поднял голову и медленно произнес:
– Я, сын польского народа, антифашист…
– Я, сын польского народа, антифашист… – повторили за ним бойцы.
Лех говорил, не глядя на бумажку. Голос его звучал глухо, но Станиславу казалось, что он отдается в самом дальнем углу леса, так весомы были слова клятвы.
– Клянусь, что мужественно и до последних сил буду бороться за независимость Родины и свободу народа. Клянусь, что, отдавая себя под командование Гвардии Людовой, беспрекословно буду выполнять приказы и порученные мне боевые задания и не отступлю ни перед какой опасностью…
Станислав произносил слова, глядя широко раскрытыми глазами на Леха, но не видел его. Он видел чащу, и Большой Костер, и тотемный столб племени, и перед ним проплывали лица Неистовой Рыси, Черной Скалы, Желтого Мокасина и Маленького Бобра. Он видел их луки и томагавки, украшенные синими перьями соек, их крау и бахрому боевых курток, их блестящие волосы и руки, сжатые в кулаки, и над всем этим – священный дым калюмета, который держал в руках отец. И голос Высокого Орла.
– Клянусь, что буду хранить военную тайну и не выдам ее никогда даже под самыми ужасными пытками, что безжалостно буду разоблачать и преследовать тех, кто выдаст ее.
И еще, он видел убитых воинов племени, которые спали в глубокой пещере в самом сердце Земли Соленых Скал, где шауни хоронили своих умерших. Он видел воинов, души которых давно ушли в Страну Теней, но слава, которых осталась на земле и ее знают и помнят все – от малого ути, едва научившегося держать в руках метательный нож, до охотника, лицо которого от времени сделалось похожим на кору старого дуба.
– За освобождение Родины и народа буду сражаться без устали и до полной нашей победы!
Клятва кончилась, но он мысленно повторил ее еще раз, потому что это были святые слова, от которых становились сильными руки и ненависть закипала в крови. Такие слова говорят один раз в жизни и помнят до конца.


................................................
продолжение следует...
................................................