Это цитата сообщения babeta-liza Оригинальное сообщение
Картинами сына в доме вытирали ноги. Как мать Шагала не разглядела гения, а потом спасла его
Под плафоном парижской Оперы задирают головы туристы, аудиогиды бубнят на десятке языков о «поэте цвета». О женщине, которая когда-то со вздохом оторвала от лавки несколько рублей на краски для сына, аудиогиды молчат.
Звали её Фейга-Ита Чернина, и было у неё в жизни всего три богатства: бакалейная лавка, куча детей да один невозможный первенец. Ради него ей пришлось однажды совершить поступок, которого она сама не понимала до смертного часа.
Начнём с ночи, когда всё едва не кончилось, толком не начавшись. В июле 1887 года на окраине Витебска, за тюрьмой, рожала молоденькая дочь лиозненского резника Менделя (ей не было и семнадцати). И в эти же дни город горел. Сам Шагал потом пересказывал это в «Моей жизни» со слов матери:
«Не помню кто, — скорее всего, мама рассказывала, что как раз когда я родился — в маленьком домике у дороги, позади тюрьмы на окраине Витебска вспыхнул пожар. Огонь охватил весь город, включая бедный еврейский квартал». И дальше: «Мать и младенца у неё в ногах, вместе с кроватью, перенесли в безопасное место, на другой конец города».
Тут, между прочим, семейное предание сходится с газетой. «Витебские ведомости» за 27 июня 1887 года (по старому стилю — через три дня после рождения мальчика) насчитали в городе 125 сгоревших лавок, 268 деревянных и 16 каменных домов. Начало, согласитесь, вполне шагаловское: младенец, которого выносят из огня вместе с кроватью.
Муж Фейги-Иты, тихий богобоязненный Хацкель, всю жизнь проработал на селёдочном складе Яхнина на берегу Двины. Дед определил его туда рассыльным ещё мальчишкой, и, как горько заметил сын, «за тридцать два года не пошёл дальше рабочего».
Шагал вспоминал:
«Он перетаскивал огромные бочки, и сердце моё трескалось, как ломкое турецкое печенье, при виде того, как он ворочает эту тяжесть или достаёт селёдки из рассола закоченевшими руками». И ещё: «Одежда отца была вечно забрызгана селёдочным рассолом. Блестящие чешуйки так и сыпались во все стороны».
Платили за это, по свидетельству сына, «каких-то двадцать рублей». Двадцать рублей в месяц — на всех. Понятно, что семью тянула мать.
Детей было восемь — так, во всяком случае, считал сам Шагал, и в мемуарах у него мать обращается «своим восьмерым детям» (архив Комитета Шагала называет девять — двое умерли в детстве, и сестрёнку Рахиль художник поминает отдельно). При доме на Большой Покровской Фейга-Ита держала лавочку: торговала сахаром, мукой и той же селёдкой. А в описи имущества Шагалов значилось целое хозяйство: каменный одноэтажный дом с лавкой, деревянный дом, два флигеля во дворе и дощатый сарай. Флигеля сдавали жильцам.
Кто в этом доме был мотором, сомнений нет. Сын написал прямо:
«Она ведёт хозяйство, руководит отцом, всё время затевая какие-то стройки и пристройки, открывает бакалейную торговлю и берёт целый фургон товара в кредит».
Неплохо для дочки резника из местечка, которую выдали замуж подростком?
Картин в её жизни не было. И не потому, что не любила, — а потому что негде было увидеть. Само слово «художник» в их квартале, по признанию Шагала, звучало как иностранное:
«Мне был знаком уличный жаргон, известен обиходный лексикон. Но слово „художник“ было таким диковинным, книжным, будто залетевшим из другого мира, — может, оно мне и попадалось, но в нашем городке его никто и никогда не произносил».
Началось всё, как водится, с зависти. Однажды на уроке рисования сосед по классу показал Мойше перерисованную из «Нивы» картинку — «Курильщика». Мальчика будто ошпарило: почему не я? Он побежал в библиотеку, набросился на подшивку и стал копировать всё подряд — портрет композитора Рубинштейна (приглянулся тонкий узор морщинок), какую-то гречанку, а кое-что, признавался потом, и придумывал сам. Готовое развесил дома в спальне.
А теперь — деталь, ради которой я вообще взялся за этот текст.
Работы из спальни начали исчезать. Взрослый Шагал вспоминал об этом с той весёлой яростью, которая горше любых жалоб:
«Мои этюды: домики, фонари, водовозы, цепочки путников на холмах — висели над маминой кроватью, но куда вдруг все они подевались? Скорее всего, их приспособили под половые коврики — холсты такие плотные. Милое дело! Вытирайте ноги — полы только что вымыты. Мои сестрицы полагали, что картины для того и существуют, особенно если они из такой удобной материи».
Вот так. Ранним Шагалом в доме вытирали ноги. Сёстры — из хозяйственной сметливости, мать — не мешая. Нынешние аукционисты от одной этой сцены поседели бы.
Читатель уже понял, куда идёт дело. Однажды это баловство заговорило.
Сцену Шагал запомнил на всю жизнь. Мать сажала в печь хлеб на длинной лопате, он подошёл и тронул её за перепачканный мукой локоть.
— Мама… я хочу быть художником.
— Что? Художником? Да ты спятил. Пусти, не мешай мне ставить хлеб.
Хлеб был доводом железным: восемь ртов ждали к обеду. Но сын не отставал — ныл, дёргал за рукав, совал свои листки.
— Мамочка, я больше не могу. Давай сходим!
Куда сходить, он знал точно. В городе висела вывеска — «Школа живописи и рисунка художника Пэна» (единственная такая на весь Витебск, да, пожалуй, и на всю округу). Юдель Пэн, добросовестный академист, писал стариков-евреев и часовщиков, и слово «художник» в городе означало ровно одно: его.
Вот тут и случилось то, ради чего написана эта статья. Лавочница, у которой каждый рубль был расписан наперёд, вытерла руки от муки, собрала сыновьи рисунки в связку и повела мальчика через весь город к чужому непонятному человеку. И, положив листки перед Пэном, сказала без всяких церемоний:
«Да вот… уж и не знаю, право… вот он хочет быть художником… Прямо спятил!.. Взгляните, пожалуйста, на его рисунки… Если у него есть талант, ещё куда ни шло, может, и стоит ему у вас учиться, а если нет… Может, всё-таки пойдём домой, сынок?..»
Пэн бегло просмотрел копии из «Нивы», пожевал губами и выдал заключение, по осторожности достойное врачебного консилиума:
— Н-ну… некоторая предрасположенность проглядывает…
Заметьте: не «гений», не «будущая слава России». Некоторая предрасположенность. Этого хватило.
Отец раскошелился на пять рублей — плату за месяц. Правда, деньги он не подал, а бросил во двор, так что сыну пришлось бежать и подбирать их из пыли. Пяти рублей достало на неполных два месяца школы, а дальше Пэн, разглядевший в парне куда больше, чем сказал вслух, учил его бесплатно. Формально — за дерзость: Мойше единственный из всех учеников пристрастился к фиолетовым тонам, и учитель «был так поражён моей дерзостью, что с тех пор я посещал его школу бесплатно». Добавлю от себя: вся мировая слава Шагала выросла из этих двух месяцев, оплаченных выручкой за селёдку и сахар.
Дальше пошло по нарастающей. Ехать в Петербург позвал однокашник по школе Пэна, купеческий сын Виктор Меклер: слушай, а не поехать ли нам вместе? Дома грянул скандал, и отец повторил свой фирменный жест — только сумма выросла. Шагал описал это без прикрас:
«Захватив двадцать семь рублей — единственные за всю жизнь деньги, которые отец дал мне на художественное образование, — я, румяный и кудрявый юнец, отправляюсь в Петербург вместе с приятелем. Решено! Слёзы и гордость душили меня, когда я подбирал с пола деньги — отец швырнул их под стол. Ползал и подбирал».
Собрал, уехал. А строгий Хацкель, поворчав, всё же выправил сыну бумагу: «Через знакомого купца отец достал мне временное разрешение» — еврею из черты оседлости без такого документа в столице было нельзя.
В Петербурге Мойше (Марком он станет позже, уже в Париже) занимался в Рисовальной школе Общества поощрения художеств, потом в частной школе Званцевой у знаменитого Льва Бакста. Тот оценил ученика кисло, врастяжку, по-барски: «Да-а, да-а, талант есть, но вас испо-ортили, испо-ортили, вы на ложном пути…» Шагал, впрочем, услышал в этом спасение: испорчен — но не окончательно. А «ложную дорогу» потом назовут шагаловской.
25 июля 1915 года Марк обвенчался с Беллой Розенфельд, дочерью витебского купца второй гильдии, владельца ювелирных магазинов. Такой невесткой Фейга-Ита гордиться успела.
А вот всего остального — нет. В том же 1915 году её не стало; ей было сорок четыре. Точной даты не сохранилось, могилы тоже — сын потом писал издалека: «Мне было бы легче, будь я к тебе поближе, я бы хоть взглянул на твою могилу, хоть прикоснулся бы к ней». Единственная её метка в этом мире — имя: первую дочь Марка и Беллы, родившуюся в мае 1916-го, назвали Идой, в честь бабушки.
Теперь можно ответить на вопрос, вынесенный в заголовок. Разглядела ли эта женщина гения?
Тут всё тоньше, чем кажется. Она успела увидеть его зрелые вещи — уже после Парижа, в Витебске. Шагал сохранил и эту сцену: «Посмотри, мама, как тебе нравится?» Она долго смотрела и наконец медленно произнесла: «Да, сынок, я вижу, у тебя есть талант. Но послушай меня, деточка. Может, всё-таки лучше тебе стать торговым агентом. Мне жаль тебя. С твоими-то плечами. И откуда на нас такая напасть?»
Вот вам и весь ответ. Талант она разглядела. Не поверила она в другое — что из этого может выйти жизнь. Живопись до конца оставалась для неё занятием, за которое жалеют, а не гордятся.
Спасла ли она гения? Дважды. Первый раз — когда услышала это невозможное «хочу быть художником», вытерла руки от теста и повела сына к Пэну, хотя куда проще было отмахнуться. Против неё в тот день играли муж, здравый смысл и вековая традиция в придачу — та, по которой еврейскому мальчику полагалось идти в приказчики или в ремесло. Второй раз — всю жизнь, просто любя первенца без памяти и без условий. Сам Шагал написал об этом яснее любых биографов: «Я хочу сказать, что весь мой талант таился в ней, в моей матери, и всё, кроме её ума, передалось мне».
Насчёт ума он не кокетничал. Торговый ум Фейги-Иты при ней и остался.
Шагал прожил девяносто семь лет и умер в 1985 году в Сен-Поль-де-Вансе, среди Прованса, в мировой славе. В 1964-м, в свои семьдесят семь, он расписал по заказу министра культуры Мальро плафон Гранд-опера, с которого мы начали рассказ, — и выпустил под потолок ангелов, скрипачей и влюблённых. Тех самых, что впервые взлетели над Витебском.
А на Покровской, 11, в том самом доме с лавкой, с 1997 года работает музей — открыли его 6 июля, в день стодесятилетия художника. Туристы со всего света фотографируют весы, бидоны и коробки бакалейного товара — всё то, чем много лет оборачивался талант, отпущенный одной семье. Аудиогиды в парижской Опере молчат о Фейге-Ите до сих пор, зато в её собственную лавку теперь стоит очередь, какая ей и не снилась. Покупателей, правда, обслуживают билетами.