Это цитата сообщения Оптина__Пустынь Оригинальное сообщение
Притчи старца Аллегоия
Кукушки
Старец Аллегорий, известный своей строго подвижнической жизнью, истово соблюдал все благочестивые обычаи, чем снискал себе всеобщее уважение. Например, на Благовещение он обязательно выпускал из клетки птичку. Иногда это была канарейка, а иногда – волнистый попугайчик. Но чаще всего это были кукушки. Нравилось Аллегорию их меланхолически однообразное кукование: «Что-то монашеское слышится в нём» – говаривал он.
Бывало сядет перед клеткой, и беседует с птичкой: «А скажи, брат кукушечка, сколько лет мне жить на белом свете?» А та: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку…» – много-много раз подряд. «Да-а, есть ещё время на покаяние… – вздохнёт старец Аллегорий. – Глядишь, крестик ещё дадут… А может, успеется, и митру…» И сидит задумчиво, перебирая чётки.
Однажды три благовещенские кукушки старца Аллегория слетелись вместе отметить «звонок». Приняли по единой, и потекли воспоминания.
– Эх, девки, хорошо-то как на воле! Червяки настоящие, жирные, не то что эта соевая баланда из зоомагазина.
– Да! И ту поди заработай: не накукуешь старперу митру – так и кукуй потом на одной голой кирзе.
– Вот-вот: надрываешься до икоты, а он сидит и нудит: «Вы-де, кукушки, превратно понимаете подвиг семейной жизни и важность воспитания в чадах правильного чувства». Сам-то хоть бы одно яйцо снёс – нет, только жрать умеет!
– А мне наоборот: «Лети, говорит, на свободу – но сегодня, смотри, не вей гнезда: ибо так подобает по уставу, что на Благовещение даже птичка гнёздышка не вьёт».
– Ясное дело: кому устав, а кто и так прав. А насчёт витья гнёздышек у нас, девки, свой оборот, а?
– Хи-хи-хи! – отозвались подруги-кукушки. – Ку-ку! Ку-ку!
– Да и сам-то он, гнездилец-то наш: накукует, бывало, лимонов на десять, а счёт – раз! – подкидывает какому-нибудь лоху-спонсору: ку-ку! Так и впрямь недолго митру получить.
– Интересно, а что он вещал в напутствие волнистым попугайчикам, которых он выпустил в прошлый сезон? Небось, всё из Писания: «Идите с миром, грейтеся и насыщайтеся». Ха! Помёрзли в зиму, доходяги, как негр на Колыме. А ведь как чирикали-то складно, прям совсем по-человечески: «Ваше-высокопреподобие! Простите-благословите! По-слушание-превыше-поста-и-молитвы! Терпение-смирение!», ку-ку!
Долго ли, коротко ли они так куковали, как вдруг слышат внизу под деревом подозрительный шум. Глядь – а там сам старец Аллегорий собственной персоной! Он вышел прогуляться после обильного благовещенского обеда, а заодно расставить силки для кандидатов на следующий сезон. Привлечённый любимой мелодией, Аллегорий теперь стоял пря-мо под деревом и пытался разглядеть куковавших. Впрочем, он вряд ли узнал бы своих послушниц – ибо воспринимал их всегда только с функциональной стороны – однако те в силу привычки смутились и замолкли.
– Кукушечка, кукушечка, сколько лет мне жить на белом свете? – умильно вопросил старец молчаливое дерево.
– Эксплуататор! – послышалось сверху. – Чтоб тебе попритчило… КУ!!!
Глупый Великан и собаки
Однажды глупый Великан услышал вдалеке перезвон колоколов и задумался: «Что это я всё лежу на печи да скучаю? Пойду-ка помолюсь в церкву». Сказано – сделано. Перевалился он с печи прямо в лапти и пошёл в церкву.
А церковь-то стояла на другом конце деревни. Деревенские шавки, крайне удивлённые сим небывалым паломничеством, повыскочили из подворотен и всей сворой накинулись на Великана, норовя сотворить искушение великановым лодыжкам. Великану такая провокация на духовном пути показалась за несносную досаду, отчего он крепко осерчал и стал топать ногами и махать руками на собак. Те же вконец остервенились и устроили полный содом.
Тогда Великан извлёк из плетня соразмерный себе дрын, и сим вооружившись (а наипаче ревностью о быстрейшем достижении цели благочестивого похода) перешёл в наступление, потрясая дрыном, аки Ахиллес-копьеборец. Оставив план искушения великановых лодыжек, умные дворняги тотчас сократили свои амбиции до пустопорожней брехни дальнего радиуса действия, придав, впрочем, ей особенно оскорбительные и истерические интонации. Однако распалившийся праведным гневом Великан поборал направо и налево до тех пор, пока не обратил в окончательное и постыдное бегство брехливых искусителей, утекших в подворотни зализывать раны.
Новый Ахиллес прошёлся туда-сюда по пустой улице, торжествуя триумф победоносного благочестия, как вдруг ушей его вновь коснулась сладкозвучная музыка колоколов. Служба закончилась, и народ стал расходиться из церкви.
– Кудай-то ты, паря? – удивились встречные бабы.
– В церкву! А все встречные-поперечные искушения победил НЕВИДИМОЙ БРАНЬЮ, во! – с достоинством ответствовал глупый Великан, выразительно помахивая дрыном. – И никакие собачьи брехуны мне не указ, понял?
– Эх ты, Ахиллес-дуралес! Тóлку, что бранился: Богу-т не молился! – посмеялись над ним бабы. – Всё бдение на собак дрыном промахал, а на службу так и не попал!
Старец Аллегорий и Збигнев Бжезинский
Однажды старец Аллегорий, известный своей строго подвижнической жизнью, и Збигнев Бжезинский плыли на лодке через море житейское. И, то ли по молитвам старца Аллегория, то ли по грехам масона Бжезинского, лодка перевернулась и затонула. Пришлось им спасаться на необитаемый остров, кто как может: старец – просто так, а Бжезинский – на бочке с сухарями.
Вылезли они на берег, Бжезинский сразу распечатал сухари и сел закусывать (причём, умудрился по каким-то масонским каналам добыть ещё и ящик кока-колы, жучара), а старец Аллегорий пошёл осматривать остров.
Остров был совершенно необитаемый и голый как коленка. Ничего на нём не росло и не водилось – за исключением бесчисленного множества мышей. Он так и значился на картах – «Мышиный остров», потому что на нём жили одни мыши, взявшиеся неизвестно откуда и питавшиеся неизвестно чем. И подумалось старцу Аллегорию: «А ведь кроме мышей есть-то здесь нечего…» От этой мысли на душе у него сразу стало как-то тяжело и неуютно. Ибо мыши суть животное нечистое и для монашеского стола абсолютно негодное. «Видно, придётся умереть голодной смертью, – мрачно подумал принципиальный старец, – не просить же подачки у проклятого масона».
Сел Аллегорий на камешек и пригорюнился. А мыши так и кишели, так и сновали вокруг. И до того они показались старцу противными, что он аж заплакал. «Вот ведь смирил Бог на старости лет, – сквозь слёзы думалось ему, – докатиться до мшелоимства. И пожарить-то их, тьфу, не на чем…» Встал он и пошёл на другой край острова к Бжезинскому.
– О сын погибели! – воззвал старец к знаменитому масону. – Слышь, дай сухарик!
– Хи-хи-хи! – коварно засмеялся Бжезинский. – Вступай в масоны, тогда дам.
– Тьфу на тебя! – мрачно ответил принципиальный старец, развернулся и пошёл ловить мышей.
В кармане подрясника Аллегорий обнаружил зажигалку, завалявшуюся с незапамятных времён, когда ещё послушником он порой втихаря покуривал, и это позволило ему состряпать довольно недурственный мышиный шашлык. Поев шашлыку, старец Аллегорий стал плакать и каяться, укоряя себя в мшелоимстве и нарушении постнического обета. Его вопли и стенания достигли противоположного края острова, и оттуда пришёл заинтригованный Бжезинский. Почуяв запах жаркого, он коварно рассмеялся в своей погибельной душе.
– Э-э! Всё, старец: ты нарушил монашеские обеты – теперь уж можешь свободно вступать в масоны и есть сухари в своё удовольствие! – такими коварными речами стал смущать Бжезинский кающегося Аллегория.
– Тьфу на тебя! – ответил старец сквозь слёзы. – Не нужно мне твоё масонское постничество, чтоб тебе лопнуть! И на мышах, Бог даст, проживу.
– Ишь, какой принципиальный! Охота тебе эту гнусь жарить? Поди, ещё и глистов наберёшься. Ладно, признайся только: «Отрекаюсь от постнических обетов», и хватит с тебя. И айда со мной сухари есть.
– Тьфу на тебя! – ответил старец. – Не отрекаюсь!
– Вот фанатик! – раздраженно продолжил Бжезинский. – Наелся мышей, и туда же: «Не отрекаюсь! Не отрекаюсь!» Совсем совесть потерял.
– Это по немощи, – ответил старец. – А всё равно: не отрекаюсь, и всё тут!
– Вот оно, ваше благочестие лицемерное, – продолжал Бжезинский. – Правильно я говорил: всех вас, монахов, давно пора в психушку сдать. Ну ничего, успеется… И что же – дальше опять мышей есть будешь, постничек?
– Не твоё масонское дело, – ответил старец. – Иди, подавись своими сухарями! Как хочу, так и пощусь.
Пришлось Бжезинскому удалиться не солоно хлебавши, в огорчении от несостоявшейся толерантности. Тем временем, костёр на Мышином острове был замечен со спутников НАСА. Доселе ничего кроме мышей там не наблюдалось, а тут – нá тебе! – костёр. Срочно послали научно-разведывательное судно и обнаружили – сенсация! – самого З.Бжезинского! У него к тому времени от сухарей и кока-колы сделалась сильная изжога, и знаменитый масон приобрёл натурально доходяжный вид. Пришлось старцу Аллегорию на закорках тащить его к спасательной шлюпке через буруны прибоя. А остатки сухарей он побросал мышам. Так спаслись с Мышиного острова старец Аллегорий и Збигнев Бжезинский.
Но это ещё не всё. После их отъезда на острове произошло дивное чудо. Все мыши вдруг превратились в разнообразные плодовые растения, и остров расцвёл, как райский сад. И случилось это не почему иному, а ради подвига и молитв старца Аллегория, доблестно победившего здесь коварнейшее и опаснейшее масонское искушение.
Лекция по исихазму
Однажды неамериканский миссионер А.Кураев читал лекцию по исихазму в монастыре старца Аллегория, известного своей строго подвижнической жизнью. Кураев старался изо всех сил, и даже поведал о собственном опыте нетоварного света, бывшем у него на концерте Кости Кинчева. Но монахи откровенно скучали, зевали, листали «Фому» и ежеминутно звонили по мобильникам друг другу и столичным дамам. Так и не стяжав аплодисментов, неамериканский миссионер смотал удочки и отвалил за кулисы. Там его поджидал старец Аллегорий.
– Что за тупой народ! – в сердцах воскликнул раздосадованный миссионер. – Их хоть чем-то можно поразить, чтобы пробудить к духовной жизни?
– Картой для мобильника на 500 гигабайт, – сказал старец Аллегорий.
Сражённый этим ответом, А.Кураев лишился дара речи и два часа пребывал в полном исихазме.
Правильная медицина
Один знахарь лечил больных экзотическим способом: давал им проглатывать бумажки с какими-то заклинаниями. И имел такой успех, что заинтересовал даже настоящих правильных врачей, которые пригласили знахаря в Коллегию Правильной Медицины сделать соответствующий доклад. И вот что он рассказал о своём методе:
– Я лечу больных при помощи бумажек от обычных лекарств, используемых Правильной Медициной. Ведь в каждой упаковке есть такая бумажка: «Правила употребления», или «Указания по применению», или «Инструкция для покупателя». Эти бумажки мои агенты собирают в мусорных корзинах разных аптек и поликлиник, и я даю их пациентам перорально, то бишь – съесть. Как только бациллы, вирусы и глисты прочитывают правила, или инструкции, или указания – они тотчас же в ужасе покидают пациента, и тот выздоравливает. Вот такой метод.
– А не вредит пациентам употребление типографской краски? – задали вопрос из зала.
– Я это предусмотрел и обязательно даю дополнительно «Инструкцию по употреблению типографской краски», – с готовностью ответил знахарь.
В ответ последовали бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, и изобретательный знахарь единогласно был принят в Коллегию Правильной Медицины.
[404x281]