Это цитата сообщения --Лина Оригинальное сообщение

Письма незнакомке: неизвестная любовь Константина Паустовского

31 мая 1892 - 14 июля 1968г.

14 июля исполнилось 58 лет со дня смерти Константина Паустовского, и есть в его биографии эпизод, который редко попадает в стандартные литературные справки: многолетняя переписка с молодой женщиной из Ленинграда, с которой он виделся лишь однажды, но которой посвящал одни из самых пронзительных строк в своей жизни.

Началось всё с обычного письма от незнакомки по имени Леля, Елизавета Лыжина. Она написала писателю после тяжёлых родов, когда чудом остались живы и она, и её сын, и в этом переломном состоянии в ней вдруг проснулась потребность в творчестве, которую она сама не могла себе объяснить. Паустовского она знала и любила с четырнадцати лет, ещё по «Повести о лесах», и своё первое письмо описывала позже как выражение благодарности за то, что его книги помогают не очерстветь душой.

Паустовский ответил, и завязалась переписка, растянувшаяся на годы, письма шли из Москвы, Ялты, Тарусы, Севастополя. Он писал ей во время работы над своими автобиографическими книгами, делился творческими планами, расспрашивал о здоровье, ведь Леля тяжело болела, и подбадривал её, ссылаясь на веру Александра Грина в то, что человек способен творить чудеса силой духа. Постепенно в письмах зазвучало и нечто большее, чем дружеская поддержка: писатель признавался, что ощущение даже отдалённого присутствия этой женщины в его жизни помогает ему работать, а её судьба каким-то необъяснимым образом переплелась с тем, что он пишет.

«Леля, я давно не был в Москве — ездил надолго в Болгарию — и совсем не знаю, что с Вами. Напишите.

Вас я не видел, но у меня такое ощущение, будто я Вас хорошо знаю, и потому хочу, чтобы Вы собрали все силы своего милого сердца и победили болезнь. Я верю Грину — он был глубоко убежден, что человек может делать чудеса.

Весной, в мае, я, должно быть, буду в Ленинграде, и если Вы захотите и это будет возможно и Вы не будете стесняться меня (мое несчастье в том, что многие меня стесняются, и это меня приводит в отчаяние), то я приду к Вам и буду Вам рассказывать всякие удивительные истории.

Сейчас я работаю, пишу пятую книгу (автобиографическую). Перечитываю Бунина. Скоро выйдет отдельным изданием четвертая книга из автобиографического цикла («Время больших ожиданий»). Я пришлю ее Вам.

Если Вы пришлете мне несколько слов — будет хорошо. Будьте спокойны, мужественны.

Ваш К. Паустовский»

Май 1960 г., Таруса

«…Есть вещи, о которых очень трудно говорить и писать. Они лежат где-то на границе сознания, в той области, где живет поэзия и где рождаются чудеса (хотя в них принято не верить). Одна из таких вещей — чувство родственности у людей, совершенно не знающих друг друга. Я совсем не знаю Вас, но между тем часто испытываю тревогу за Вас и ловлю себя на том, что Ваша жизнь непонятным образом связалась с тем, что я пишу. Когда я работаю, я всегда думаю о людях, ради которых пишу. И теперь среди этих людей — Вы…

До сих пор я еще не написал ни одной своей книги в полную силу.

Мне кажется, что я смогу написать еще несколько хороших книг. И сознание даже отдаленного Вашего присутствия в этой жизни мне очень поможет.

Так я чувствую — это не пустые слова».

Октябрь 1960 г., Таруса

«...Как жаль, что Вы не были в моей деревенской избе. У меня над столом висит предсмертный портрет Блока — трагический и прекрасный. Я бы его Вам подарил на память о Тарусе… Я остался в Тарусе совершенно один и буду жить в этом одиночестве, вероятно, до Нового года.

Сейчас стоит туманная, рыжая осень. В лесах горечь и тишина. Я много брожу по реке и лесам, думаю о всяческих событиях… На днях выходит (в десятом номере «Октября») пятая автобиографическая повесть «Бросок на юг». Прочтите, пока критики не растерзали меня на части за эту книгу.

…Я уверен, что мы увидимся, и тогда я расскажу Вам кое-что в свое оправдание. Моя жизнь совсем не такая, как обычно ее представляют. Мне часто бывает очень трудно, почти невозможно трудно…

В ноябре я, должно быть, приеду в Ленинград на «Блоковские дни».

Я думаю о фантастической книге…

Личная встреча состоялась только осенью 1960 года, на вечере памяти Александра Блока в ленинградском Пушкинском Доме. Леля с трудом достала билет, стояла в стороне у рояля, и когда Паустовский наконец увидел её среди толпы почитателей, произошло то, что он потом называл в письмах едва ли не чудом, незаслуженным счастьем на закате бурной, наполненной событиями жизни.

«...Я никогда не забуду тот вечер в Пушкинском Доме и рояль, за которым Вы стояли, и два Ваших слова: «Я — Леля».

В тот вечер, несмотря на многие тяжести, моя жизнь подошла к небывалому, почти невозможному счастью, к чуду. С тех пор я не перестаю благодарить судьбу за то, что встретил и хоть немного узнал Вас. Мне все это кажется незаслуженным счастьем. В это трудно сразу поверить. И нет, по-моему, для меня большей награды за все, что мне удалось сделать в жизни, чем Вы, Леля…»

Дальше были прогулки по Ленинграду, поездка в Пушкин и Царское Село, разговоры об искусстве, хотя, по свидетельству самой Лели, оставаться наедине им удавалось редко: писателя постоянно ждали в библиотеках, институтах, на творческих встречах.

Природа этих отношений навсегда осталась загадкой, и оба, судя по всему, сознательно её такой оставили. В одном из поздних писем Паустовский вспомнил собственный рассказ «Ручьи, где плещется форель», написанный им ещё в тот период жизни, когда он был совсем одинок и никого не любил, где он утверждал, что никто толком не знает, что такое любовь. А теперь, признавался он Леле, дорого стало абсолютно всё, что связано с ней, даже самые случайные детали их совместных прогулок по городу.

«Когда я писал «Ручьи, где плещется форель», я никого в то время не любил, — пишет он Леле из гостиницы «Европейская» перед самым отъездом. — Было глухое время в моей жизни. Тогда я написал, что никто не знает, что такое любовь. Может быть, это плеск форели в реке, низкие звезды за окнами, печальный голос женщины. И вот, сейчас мне дорого все, что связано с Вами, даже каждый пустяк. Все — и сырой туманный воздух, налетающий с Финского залива, Пергамский зал Эрмитажа, Куинджи в Русском музее, тот вечер, когда падал медленный снег, и я пришел к Вам на 7-й этаж и впервые ощутил страшную тревогу перед будущим и какую-то глубокую сияющую прелесть Вашего существа. Это был рок, судьба, от нее не уйти.

Очевидно, недаром Вы нашли меня в Москве и недаром я, не видя Вас, все время думал о Вас, где бы ни был…

Почему-то после вчерашнего вечера я все думаю о том, как мы ехали в черной и тихой машине вдоль набережной Невы и как уходили вдаль речные ленинградские фонари. Я все люблю — каждый речной фонарь вблизи и вдали, каждое дерево, каждую вещь — все, на чем хотя бы на мгновение останавливался Ваш взгляд. Я ничего не знаю, кроме того, что сердце разрывается от нежности к Вам и от горечи неизбежной разлуки.

Я продал бы за бесценок свою душу черту, лишь бы вернуть свою жизнь хотя бы на 30 лет назад — и для Вас, и для своей работы, — сколько бы я тогда смог написать. Если меня не будет, то я бы хотел одного — чтобы Вы хранили память обо мне не только как о писателе, а как о совершенно своем, близком и преданном Вам человеке.

Берегите себя очень и очень. Вы должны жить ясно, хорошо, спокойно. У вас есть мальчик, научите его любить поэзию жизни и хорошие книги (в том числе и мои), научите его быть человеком мира, добра и благородства»

14 июля 1968 года, услышав по радио весть о смерти писателя, Елизавета Лыжина оставила в дневнике короткую, горькую запись о том, что оборвалась последняя нить надежды увидеться вновь. Сама она умерла зимой 2001 года, так и не раскрыв тайну, был ли этот многолетний роман в письмах чем-то большим, чем просто глубокой духовной привязанностью двух людей, разделённых расстоянием, возрастом и обстоятельствами.

*  *  *

Редакция. По материалам открытых источников

Архив других  материалов и новые публикации — на сайте https://nesnilos.com