Был он невелик ростом, кудряв, с лукавыми зеленоватыми глазами вечного мальчишки. Сын бедного витебского грузчика, что таскал бочки с селёдкой у местного торговца, Марк Шагал всю жизнь рисовал одно и то же: летающих людей, влюблённых в небе, скрипачей на крышах да свой нищий, милый сердцу Витебск.
А ещё её, Беллу. Без неё он не умел ни жить, ни писать. Вырос он в большой и бедной семье, в тесном еврейском местечке, где пахло селёдкой, ладаном синагоги да печным дымом, где по субботам зажигали свечи, а по будням считали каждую копейку, – и весь этот скудный, тёплый, обречённый мир он потом всю жизнь бережно переносил на свои холсты…
Познакомились они летом 1909 года в Витебске и были друг другу совсем не пара. Он – нищий художник, сын грузчика, малевавший какие-то непонятные картинки, над которыми посмеивался весь город. Она – Белла Розенфельд, дочь богатейшего витебского ювелира, барышня тонкая, образованная, учившаяся в самой Москве. Меж ними лежала пропасть (та самая, денежная, что испокон веку разделяет богатых и бедных). Родня Беллы только руками всплеснула.
– Он же голодранец, нищий! Никогда ему не заработать на хлеб, – убивались родители. – Пропадёшь ты с ним, доченька, ни за грош пропадёшь!
Да только Белла их не послушала. Бывает ведь любовь, что сильнее всех денег на свете… Сказывали, в первую же встречу что-то меж ними вспыхнуло – тихо и навсегда, как зажигается лампада: она разглядела в нелепом, нищем мечтателе будущего гения, а он в ней – ту единственную, что станет его судьбой, его небом, его второю душою.
А любовь у них была и впрямь не от мира сего! На своих картинах Шагал поднимал любимую в воздух: вот они вдвоём, взявшись за руки, парят над крышами родного Витебска; вот он, не в силах сдержать счастья, взлетает к её губам прямо посреди тесной комнаты. «День рождения», «Над городом» – эти холсты весь мир знает теперь как чистый гимн любви. А писал-то он, в сущности, просто свою Беллу да своё негаданное счастье.
Повенчались они в 1915 году и прожили вместе двадцать девять лет душа в душу. Революции и войны, нищета и внезапная слава, чужбина и тоска по дому – всё это они прошли рука об руку, не разнимая рук. Вот она, настоящая-то любовь! Бежали из голодной Советской России, скитались по Парижу, а когда в Европу пришёл Гитлер и запахло бедой, перебрались за океан, в Америку.
А время-то было воистину страшное! Рушились империи, полыхали революции, по Европе катился чёрный вал погромов и войн, и тот милый, нищий Витебск, что грезился художнику ночами, сгорал дотла вместе со всем обречённым еврейским миром. И всюду, в любой стране, Белла оставалась его музой, его судьёй, его ангелом-хранителем. Шагал, по собственному признанию, не заканчивал ни одной картины, покуда её не одобрит Белла.
А была она не только музой, ещё и писательницей. На склоне лет, в эмиграции, затосковав по сгинувшему навек Витебску, села Белла за книгу. Писала на родном идише: о детстве, о субботних свечах, о тёплом мире еврейского местечка, которого уже не было на свете. Книгу свою назвала она «Горящие огни». А муж после нарисовал к ней десятки рисунков. Так они и тут трудились вдвоём…
И вот тут судьба нанесла удар, от которого Шагал не оправился до конца. В сентябре 1944 года, на чужбине, Белла внезапно занемогла – пустяковая, казалось бы, инфекция в горле. Но шла большая война, нужного лекарства не достали вовремя и за считаные дни её не стало. Художник словно окаменел…
Вернувшись из больницы, он повернул все свои картины лицом к стене. Девять месяцев не брал он в руки кисть. Девять месяцев в мастерской стояла глухая тишина. Ангел улетел, и краски погасли вместе с ним… Как он любил её, как берёг, а уберечь не сумел! Тридцать лет рисовал он Беллу юной, летящей, счастливой, – и вот остался один на один с пустым мольбертом да с её платьями в опустевшем шкафу…
Вернуть художника к жизни сумела другая. В 1945 году дочь Шагала, Ида, наняла отцу экономку, дабы было кому вести осиротевший дом. Звали экономку Вирджиния Хаггард. Англичанка, дочь британского консула, сама не чуждая живописи, была она без малого на тридцать лет моложе художника. И случилось то, чего никто не ждал: пожилой вдовец и молодая чужестранка полюбили друг друга. И, мне кажется, оба были тогда по-своему счастливы. Представим: ему под шестьдесят, ей едва за тридцать. Поселились они вместе в тихом местечке Хай-Фолс, и вскоре родился у них сын – Давид. Молодость её, чужой звонкий смех, незнакомая английская речь – всё это на время вернуло старику вкус к жизни, к краскам, к работе…
Вот они, два мира одного человека! Первый – Белла: вечный, идеальный, навсегда вознесённый на небо его картин. Второй – Вирджиния: земной, тёплый, живой, из плоти и крови. Первую он боготворил, как святыню. Вторую просто любил, как любит мужчина живую женщину рядом. Я полагаю, в этом и таилась вся разница меж его двумя любовями. И как знать, что грело его сильнее – светлая память о невозвратной или живое тепло той, что рядом? Казалось бы, живи да радуйся вновь обретённому теплу. Каково?
Да только не вышло! Прожив с художником несколько лет, Вирджиния вдруг собралась и ушла. Ушла к другому, к заезжему фотографу, забрав обоих детей. Шагал был раздавлен: он-то полагал, что спас эту женщину, пригрел, осчастливил, а она оставила его без особого сожаления. Так земная любовь обернулась земной же горечью.
Что это было – измена? Или просто молодость взяла своё да потянулась к молодому? Ибо за всё на свете надо платить, а за позднюю любовь вдвойне.
Впрочем, гений недолго оставался один. В 1952 году Шагал женился снова – на Валентине Бродской, по-домашнему Ваве, женщине деловой и твёрдой. С нею прожил он остаток дней, тридцать с лишним лет, до самой глубокой старости (а прожил он без малого целый век, до 1985 года). Вава вела его дела, берегла его покой, ограждала от назойливых людей. Хорошая, верная была жена… А слава его меж тем гремела на весь свет: его витражи и росписи украшали соборы да театры, музеи дрались за его полотна, и сами короли почитали за честь пожать ему руку.
А Белла? А первая, единственная? Её Шагал не забыл уже никогда. До конца своих дней он наотрез отказывался говорить о ней в прошедшем времени.
– Белла жива, – тихо повторял старик. – Она просто улетела…
– Куда же улетела, мастер? – спрашивали его.
– А туда, – и он молча показывал кистью в небо.
И для него это была чистая, святая правда… Она и вправду не ушла, она лишь поднялась туда, в синее небо его холстов, и всё кружит там по сей день, в вечном своём подвенечном платье, над крышами бедного Витебска, которого давно уже нет на земле… Бывает ведь, что человек теряет всё – родину, дом, любимую, целый народ свой, – а сохраняет одно-единственное: память сердца, и она оказывается крепче любой утраты.
Были у художника две жены и две земные любви. А муза – муза была одна. И осталась она навсегда там, в вышине, куда не дотянуться уже ни разлуке, ни времени, ни самому забвению…
