Эрнестина Федоровна Тютчева (рожд. бар. Пфеффель, в первом браке бар. Дёрнберг; 1810—1894) — вторая жена поэта.
Однажды Тютчев писал ей: «... я так люблю твои столь часто повторяемые и всегда столь интересные рассказы о раннем твоем детстве» (Соч. 1984, т. 2, с. 117). Через несколько лет, 12 апреля 1851 г., в стихах, к ней обращенных, он облек эту мысль в поэтическую форму:
Des premiers ans de votre vie
Que j’aime а remonter le cours,
Ecoutant d’une вme ravie
Ces rйcits, les mкmes toujours...
<..............>
Это стихотворение было переведено на русский язык Фетом:
О, как люблю я возвращаться
К истоку первых дней твоих
И, внемля сердцем, восхищаться
Рассказом — тем же все — о них!
В каких цветах был луг прибрежный,
Ручья как чисто было дно,
Как много дум с улыбкой нежной
Лазурью той отражено!
Как много свежести и тайны
На тех встречаю берегах!
Что за рассвет необычайный
Сквозил в тех дымных облаках!
О детстве, понятом так мало,
Чуть упомянешь ты порой, —
И мнилось мне, что овевало
Меня незримою весной.

Четверть века спустя, перечитывая стихи отца, посвященные Эрнестине Федоровне, Е. Ф. Тютчева утверждала: «Именно этот аромат свежести и таинственности присущ моей мачехе: ничего горячего, сверкающего, — лишь свежие запахи гор и чистый, бодрый горный воздух. Она не женщина, а девушка — вечный апрель с его ливнями, преходящими снегопадами и внезапными прояснениями, с его легкими облаками, размываемыми ветром, — июльского солнца тут никогда и не бывало» (ЦГАЛИ, ф. 10, оп. 1, ед. хр. 198, л. 24 об.; на франц. яз.).
Духовный облик Эрнестины Федоровны, натуры «поэтической, утонченной, женственной» (так характеризует ее в публикуемых записях Д. Ф. Тютчева), вырисовывается в воспоминаниях о детстве и юности, записанных с ее слов; содержат они и некоторые факты, весьма существенные для биографии самого Тютчева — в частности, рассказ о знакомстве его со своей будущей женой.
Записи сделаны в дневнике Д. Ф. Тютчевой 2 и 23 июня 1857 г. на французском яз. (Собр. Пигарева). Печатаются в переводе Н. И. Филипович.
В тексте публикации сделано незначительное сокращение (опущены некоторые подробности, касающиеся младенческих лет Эрн. Ф. Тютчевой и ее брата).
Я пишу это в Овстуге, ибо именно здесь говорила она мне о себе, о своей былой жизни. Все в Овстуге полно маменькой, ее прошлым, поэтичным, как сама ее натура. Овстуг, лето с его чарующим покоем и прохладой и милая моя маменька слились воедино в моем воспоминании, и когда я буду в глубинах моей души искать образ маменьки, — он напомнит мне о моей молодости в Овстуге,
100
где я так много жила духовной жизнью, страдая и испытывая восторг. Летнее благоухание и тревоги души — мистические воспоминания!

В аллее перед домом маменька рассказывала мне о своем путешествии по Италии до брака с папа, об очаровании итальянских городов. Пиза, где все напоминает о славном прошлом, где его не заслоняет суета настоящего, где трава растет на улицах, по обеим сторонам которых стоят необитаемые дворцы, где можно бродить, не встретив ни одного живого существа, которое помешало бы вам погрузиться во времена, давно минувшие. Генуя, где маменька купалась в море после того, как тяжело болела (никак не прекращалась диаррея, которой она страдала со времени путешествия на Мон-Блан — кажется, с кузиной Бертой1); маменька стала там досадовать, что не видит облаков, и отправилась в путешествие, во время которого едва не утонула, переправляясь через разлившийся поток, где накануне погибли какие-то англичане. Флоренция — там маменька увиделась с папа до своего брака с ним2; об этом городе она рассказывала мне недавно вечером, когда мы возвращались с прогулки по большой дороге. Маменька сказала, что май, который она там провела, был самым прекрасным месяцем в ее жизни: каждый день празднества и такие веселые шествия в окрестностях города, а вечерами, когда она гуляла в окрестностях Флоренции, от светлячков было светло, как днем. Рассказ ее был столь же очарователен, как и воспоминания, которые она сохранила о той поре. Все кажется прекрасным вокруг, когда любишь. Каким же прекрасным должно было казаться любящей маменьке, натуре поэтической, утонченной, женственной, то, что было действительно прекрасно.
Вечерами, когда мы гуляем и заходящее солнце золотит края облаков, маменька вспоминает о своем детстве, о том, как они с братом3 обдумывали план побега из родительского дома — они мечтали спрятаться в золотых облаках. Детство маменьки — это страшная сказка. Двое заброшенных детей, не видящих ни любви, ни ласки, очень самостоятельных и предприимчивых. Однажды, когда г-н Пфеффель с женой уехали4, маменька с братом решили воспользоваться их отсутствием, чтобы осуществить свой план побега. Маменька положила в корзину белья, немного провизии, и дети отправились с гувернером погулять в окрестностях города. Это было во Франкфурте. Гувернер, человек рассеянный, не видел, что творится вокруг, и дети уже собрались было приняться за осуществление своего плана, когда в облаке золотистой пыли заметили коляску, в которой возвращались г-н и г-жа Пфеффель. Один только вид этого экипажа заставил их вернуться к действительности, они спрятали корзинку, и этим все кончилось.
Г-жа Пфеффель сначала была гувернанткой маменьки; в этом качестве молодая восемнадцатилетняя англичанка пребывала при своей воспитаннице в течение пяти лет, прежде чем заменила ей мать. Она уделяла маменьке очень мало внимания. Пока она была гувернанткой, она относилась к своим воспитанникам с английской суровостью. Маменька рассказывала, что по воскресеньям детей запирали играть в темной столовой. По мере того, как темнота сгущалась, тени росли и заполняли углы комнаты; бедные дети прижимались к окнам, смотрели, как на улицах зажигаются огни, и с нетерпением ждали минуты своего избавления. И позже г-жа Пфеффель мало уделяла внимания ученью и туалетам маменьки. И тем, что есть в маменьке, она обязана более своей изумительной натуре, чем воспитанию, которое могла получить, — натуре, кстати, столь деликатной, что до сих пор маменька не позволила себе ни малейшего замечания по отношению к своей мачехе. Уважение, которое она питает к памяти своего отца, и любовь к нему так необыкновенны и трогательны, а между тем г-н Пфеффель был как будто человек очень холодный и очень серьезный, постоянно занятый своими делами (он был баварским посланником сначала в Лондоне, затем в Париже).
Маменька родилась, кажется, в Дрездене, там похоронена ее мать, она была из рода Теттенборн5. Раннее детство ее прошло в Мюнхене, у бабушки с материнской стороны, там ее баловали, любили и лелеяли <...>

[437x499]
ЭРН. Ф. ТЮТЧЕВА
Фотография И. И. Робийяра. Петербург, <апрель> 1862 г.
Слева внизу подпись фотографа: «Robillard 1862»
Музей-усадьба Мураново им. Ф. И. Тютчева