Это цитата сообщения воронина_таня Оригинальное сообщение
«Бродячая собака»
Серебряный век — одна из самых блистательных эпох в истории русской культуры, явление загадочное, до сих пор, спустя столетие, непонятое и необъяснённое. Разом, словно по мановению небесного волшебника, открылся заветный ларец, из которого обрушился на Россию звездопад. То была блистательная плеяда ярких и неожиданных талантов: поэты, художники, философы, актёры, режиссёры, писатели... «Русский ренессанс» — так говорят о времени, которое и веком, собственно, не было — пятнадцать-двадцать лет от силы продолжалась невиданная эта вакханалия творчества. Вот в эти бесшабашные годы и появилось в тогдашней российской столице литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака», ставшее легендой Серебряного века.
«Убогая прелесть чадного уюта»
Откуда и почему оно получило именно это странное название, так и осталось невыясненным. Так же как и никто толком не смог объяснить, чем взял этот захудалый подвальчик грязного петербургского двора столичную богему, цвет художественной элиты «мятежного, богоищущего, бредившего красотой» Серебряного века.
[300x200]А вот ведь взял: по скользким, занесённым снегом ступеням в канун нового, 1912 года (как раз сто лет тому назад) спустились в этот подвальчик да так надолго и прикипели к нему «дамы в декольте с мужчинами в безукоризненно скроенных фраках наряду с лоснящимися бархатными тужурками и косоворотками», поэты, художники, актёры и «фармацевты» — чужаки, окололитературная публика, разношёрстная питерская богема. Чем так манили их три крохотные комнатёнки с колченогими столами и неудобными соломенными табуретками да с наспех сколоченной из тёса эстрадой? Но ведь действительно манили, раз на эту шаткую эстраду поднимались кумиры века Гумилёв, Мандельштам, Ахматова, Маяковский, а на тесовых подмостках танцевала балетная прима Тамара Карсавина и там же «изображал кинематограф» великий Таиров. A за стенкой, в уголке, сидел мрачный, весь в себе Велимир Хлебников. («Я не могу петь, — капризничал, не поддаваясь на уговоры Мандельштам, — когда за стеной молчит Хлебников».) Хлебников ходил в «Собаку» ради Оленьки Судейкиной, в которую был безнадёжно влюблён.
[215x300]
Пройдут годы, давно канет в Лету «Собака», будут в жизни её завсегдатаев десятки похожих ночных кабачков, а они так и не смогут забыть «пёсий кров». «Было очень тесно, очень душно, очень шумно и не то чтобы весело: нет, точное слово для определения царившей в «Собаке» атмосферы найти мне было бы трудно. Не случайно, однако, никто из бывавших там до сих пор её не забыл», — уже в эмиграции напишет Георгий Адамович. Есть ведь на свете такое, что и слову неподвластно, а возможно, и нет таких слов, чтобы передать эту «убогую прелесть чадного уюта», которая зовётся роскошью человеческого общения.
«Бродячая собака» возникла как бы сама собой, из ничего, идея, что называется, витала в воздухе. А реальной жизнью она обязана актёру театра Комиссаржевской Борису Пронину. Актёру-неудачнику. Говорили, «беспутный он был человек», прямо-таки названый брат Несчастливцева из пьесы Островского. Однако был Борис «до крайности общителен» и горазд на всякие выдумки, на месте усидеть не мог, вечно в движении. Но вот ведь как-то удалось ему подбить знакомых на «одно гениальное дело», которое «само навернулось», да ещё собрать на это абсолютно безнадёжное дело «медные гроши».
Увлёк этой «потрясающей идеей» и Алексея Толстого, который завёл в подвале «Свиную собачью книгу» («свиную», потому что из свиной кожи), в которой посетители оставляли свои автографы, — найти бы! Сколько там знаменитых росчерков и блестящих афоризмов! И удивительно талантливый, модный в те годы художник Сергей Судейкин поддался на уговоры Пронина и согласился расписать мрачные стены убогого подвальчика — пропали потом дивные росписи, сгинули вместе с «Собакой».
На авось
А вот логотип не менее талантливого Мстислава Добужинского, которого Пронин тоже уговорил «поработать на идею», эмблема «Художественного общества интимного театра» — так официально с подачи Пронина именовалась «Бродячая собака», — сохранился и по сей день считается шедевром рекламного искусства. Так что не такой он вовсе и «Несчастливцев», этот «проходной актёр» Борис Пронин, и далеко не беспутный, а не менее, пожалуй, талантливый, чем его именитые «клиенты». Они, кстати, в один голос утверждали, что без Пронина, «ставшего частью души, если не всей душой» легендарной «Бродячей собаки», этой визитной карточки Серебряного века и не было бы вовсе. (Кстати, после «кончины» «Собаки» Пронин создаст тоже ставший знаменитым «Привал комедиантов», но «Собаку» «Привал» не заменит и не затмит. Повторить её никому, даже самому Борису Пронину, пытавшемуся через какое-то время её реанимировать, не удалось.)
Итак, три комнатушки «Собаки» (одна из которых громко именовалась залой, видимо, потому что там был диван для особо почётных гостей — между прочим, любимое место Анны Ахматовой) от силы вмещали человек сорок, а набивалось до шестидесяти! Впрочем, нередко и до ста доходило. «Программы не было, Пронин устраивал всё на авось: «Федя (то есть Шаляпин) обещал прийти и спеть. Если же Шаляпин не придёт, то заставим Мушку (дворняжку Пронина) танцевать кадриль... вообще «наворотим что-нибудь... » — это из воспоминаний поэта Георгия Иванова, которые мы и продолжим: «...сводчатые комнаты «Собаки», заволоченные табачным дымом, становились к утру чуть волшебными, чуть «из Гофмана».
Вот на эстраде кто-то читает стихи, его перебивает музыка, гремит рояль. Кто-то ссорится, кто-то объясняется в любви. Пронин в жилетке (пиджак часам к четырём утра он уже снимал) грустно гладит свою любимицу Мушку, лохматую и злую собачонку: «Ах, Мушка, Мушка, зачем ты съела своих детей?» Ражий Маяковский обыгрывает кого-то в орлянку, Олечка Судейкина (актриса театра Мейерхольда, жена художника Судейкина. — О. П.), похожая на куклу, с прелестной, какой-то кукольно-механической грацией танцует «полечку» — свой коронный номер. Сам «мэтр Судейкин», скрестив по-наполеоновски руки, с трубкой в зубах мрачно стоит в углу. Его совиное лицо неподвижно и непроницаемо. Может быть, он совершенно трезв, может быть, пьян — решить трудно.
Князь С. М. Волконский, не стесняясь времени и места, с жаром излагает принципы Жака Далькроза. Барон Николай Николаевич Врангель (искусствовед, редактировал журнал «Аполлон». — О.П.), то вкидывая в глаз, то роняя (с поразительной ловкостью) свой монокль, явно не слушает птичьей болтовни своей спутницы, знаменитой Паллады Богдановой-Вельской (поэтесса, одна из достопримечательных личностей богемного Петербурга. — О.П.), закутанной в какие-то фантастические шелка и перья. За «поэтическим» столом идёт упражнение в писании шуточных стихов. Все ломают голову, что бы такое изобрести. Предлагается, наконец, нечто совсем новое: каждый должен сочинить стихотворение, в каждой строке которого должно быть сочетание слогов «жора»... »
[192x300]
Зимний жар
Пятый час утра. Ахматова сидит у камина. К ней уже пришла слава, так что теперь то и дело подходят люди знакомые и полузнакомые — это уже другой поэт, Георгий Адамович, продолжает воспоминания: «Полуласкою, полулениво» касаются её руки, в том числе и Маяковский, который однажды, держа её тонкую, худую руку в своей огромной лапище, с насмешливым восхищением во всеуслышание приговаривал: «Пальчики-то, пальчики-то, Боже ты мой!» Ахматова нахмурилась и отвернулась».
Да, Ахматова очень любила «Собаку», частенько засиживалась до петухов, а «в Петербурге зимою петухи поют поздно», вспоминал ещё один из завсегдатаев «Собаки», учёный и литератор Николай Могилянский (подумать только, было же время, когда петухи пели в российской столице!)
Позже она увековечит «пёсий кров» в своих стихах.
На маленьком столе стаканы ледяные,
Над чёрным кофеём пахучий, тонкий пар,
Камина красного тяжёлый, зимний жар,
Весёлость едкую литературной шутки
И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий...
Напомним, «Бродячая собака» открылась в ночь под новый, 1912 год. До Первой мировой войны оставалось два года, до Октябрьской революции — пять лет. Предвоенная, предгибельная эпоха... Мало кто чувствовал тогда надвигающийся гул катастрофы, вселенского вала, который накроет собой и саму Россию, и «российский ренессанс», а его творцов опустит на самое дно жизни.
Потом в эмиграции Георгий Иванов встретит подругу Анны Андреевны — фарфоровую Олечку Судейкину, и она расскажет ему о послереволюционной встрече с «первой дамой империи», «царицей» питерской богемы: «Аня раз шла по Моховой. С мешком. Муку, кажется, несла. Устала, остановилась отдохнуть. Зима. Она одета плохо. Шла мимо какая-то женщина... Подала Ане копейку. «Прими Христа ради». Аня эту копейку спрятала за образа. Бережёт... »
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской весёлой грешнице,
Что случится с жизнью твоей...
С избытком хлебнёт лиха «царскосельская весёлая грешница». Расстреляют Гумилёва. В адовых муках осознания происходящего сгорит Блок, раньше других расслышавший «роковую о гибели весть» и тем не менее принявший революцию, пожравшую его. От пайка к пайку, в которых селёдки, спички и мука, будет перебиваться «пасынок России» — неизлечимо больной Ходасевич. В 30 лет в гостинице «Англетер» оборвётся жизнь Сергея Есенина. Доведут до самоубийства Маяковского. Позже в пересыльном лагере Владперпункт от тифа умрёт заключённый Осип Мандельштам:
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите мне, благодарить?
Каждый второй великий поэт Серебряного века либо будет убит, либо покончит с собой, а если и умрёт своей смертью, то едва перешагнув сорокалетний рубеж.
[300x232]Ну а те, кому удастся бежать из революционной России, далеко от неё, в эмиграции, будут погибать от злой тоски, вспоминая то безвозвратно счастливое время, когда всё удавалось, все были молоды, все если и не гениальны («Я гений, Игорь Северянин»), то уж как минимум талантливы. Будут вспоминать, как согревала их своим «чадным подвальным уютом» милая сердцу «Собака» и как до питерских петухов там, в «Собаке», срывая голос, они призывали великую очистительную грозу, способную возродить к новой жизни закосневшую Россию.
Кстати
На втором дворе подвал,
В нём приют собачий,
Всякий, кто сюда попал,
Просто пёс бродячий.
Строки эти кто-то весело записал в переплетённую кожей синего цвета «Свиную книгу». Все смеялись. Но так и вышло.