Это цитата сообщения Чтобы_помнили Оригинальное сообщение

Наталья Кустинская: Исповедь ее жизни! часть вторая
 

[390x142]

Наталья Кустинская:

Я благодарна Богу за людей.

[527x745]

— Но ты же так добивалась Егорова! -сказала я  Фатеевой.

— Ну и что? А теперь мне нужен только Дан.

Я уеду в Румынию.

Страсти в нашем кругу так и кипели.

Расклад менялся стремительно. Хитроумная Линка сумела «отловить» самого Пырьева!

До этого у Ивана Александровича был бурный роман с Людой Марченко.

Существует версия, что они не были любовниками, но это не  правда.

Пырьев месяцами жил с Людой в одном номере в Доме творчества «Болшево» и жаловался нам с Юрой: «Что за жизнь? Продукты таскаю сумками, а жрать нечего.

В холодильнике пусто. Людкины гости все съедают.

А я ей ничего сказать не могу». Иван Александрович обожал Марченко. Что чувствовала к нему Люда — сказать трудно. Он был старше ее отца. В конце концов она изменила Пырьеву с Олегом Стриженовым.

Люда и Иван Александрович расстались. И тут на сцену вышла Лионелла. Целыми днями рассказывала, как его любит. Старик поверил. Но даже расписавшись со Скирдой, не мог забыть Марченко.

Люда прожила трагическую жизнь, в которой было много алкоголя и мужчин. Один из них, приревновав, избил ее так, что оторвал кусочек губы.

Изуродовал лицо, а ведь она актриса! Люде было тогда всего двадцать шесть лет! В конце концов она спилась и в пятьдесят шесть умерла. Когда разбирали вещи в ее комнате, нашли спрятанный портрет Пырьева...

Я спрашивала Линку:

— Зачем тебе этот брак? Ты же любишь Стриженова!

А Иван Александрович все равно любит Люду.

— Что, правда не понимаешь? — фыркнула она. — Теперь я — Пырьева! Знаешь, как мне все кланяются? Отыграюсь за потерянные годы, буду выбирать себе самые лучшие роли!

Но в официальном браке с великим режиссером Линка прожила всего три месяца. Иван Александрович скоропостижно умер на съемках «Братьев Карамазовых».

А Лионелла через несколько лет все-таки вышла замуж за Стриженова. Не знаю, как сейчас они живут, может, и хорошо. Но на память почему-то приходят слова (Линка, рыдая, мне их пересказывала), которые Олег произнес, увидев Скирду, гримирующуюся на роль Грушеньки в пырьевских «Братьях Карамазовых»: «Ну какая Грушенька из этой б... одесской?!» Хотя, конечно, дай им бог счастья.

«Окольцевав» Егорова, Фатеева стала меня избегать, будто боялась нашего знакомства с Борисом.

И вдруг звонит тридцать первого декабря:

— Вы где Новый год встречаете?

— Дома.

— Да? А можно мы с Борисом к вам придем?

— Конечно!

Приходят. Оба — темнее тучи, почти не разговаривают. А у меня настроение прекрасное. Села за рояль, стала играть «Элегию» Рахманинова. Борис подходит:

— Наташа, это мое любимое произведение!

— Да? И мое тоже.

Потом он признался, что влюбился в меня, когда я стала играть. Посидели за столом, пошла на кухню, он — за мной:

— Давайте поедем вместе, покатаемся на машине.

— Как это? Без Олега и Наташи? Нет.

Больше Егоров не подходил. А я в его сторону даже не смотрела.

Восьмого марта столкнулись на праздничном вечере в Доме кино. Олег предложил поехать к нам, Наташа отказалась, сославшись на усталость, попросила отвезти ее домой. Мне тоже надо было выспаться перед утренней репетицией, и за столом я не сидела, сразу отправилась спать. Мужчины остались вдвоем. Разошлись под утро. Говорю мужу:

— Что-то вы засиделись.

— Не мог бросить Бориса в таком состоянии. Он жаловался на Фатееву, говорил, что страшно ошибся.

— А ты?

— А я хвастал, как мы прекрасно живем. Какая ты хорошая. Борис сказал: «Повезло тебе. Вторую такую не

найти».

Несколько месяцев мы не общались с Фатеевой и Егоровым. А потом мне понадобилась кофта, которую я давала Наташе на выступления. Позвонила, взял трубку Егоров. Сказал:

— Жены нет, она в Румынии. А как у вас дела?

— Да ничего, нормально.

— Можно я завтра к вам приеду?

— Приезжайте. Часов в шесть. Олег в это время возвращается с работы.

Утром поехала на рынок, накупила телятины, грибов, клубники. В три часа — звонок в дверь. На пороге Егоров. Смотрит на меня и говорит:

— Вы брюки испачкали клубникой.

Можно я оближу?

Я опешила:

— Нет, спасибо.

Начал помогать готовить. Приходит муж и видит нас за накрытым столом, как будто мы — хозяева, а он — гость. За ужином я пожаловалась, что Олег собирается в поход на байдарках без меня. Борис стал его уговаривать не бросать жену, взять с собой. Посидели и разошлись.

Смотрю, Егоров зонт забыл.

Через день звонит:

— Можно зайти за зонтом?

— Сегодня — нет, на дачу еду к сыну. Давайте в понедельник.

— А Олег дома?

— Он уехал.

[530x472]

В понедельник я ужасно нервничала, чувствовала — что-то будет. Приходит:

— Наташа, вы обедали?

— Нет.

— Ну так поедем куда-нибудь, поедим.

Приехали в ресторан у «Речного вокзала». Официантка увидела двух знаменитостей и упустила тележку с шампанским, бутылки покатились нам под ноги. «Это к счастью», — улыбнулся Егоров.

Когда вышли на улицу, он вдруг говорит:

— Наташа, я тебя люблю.

— Борис, вы же меня совсем не знаете.

И что значит «люблю»? Вы хотите, чтобы я стала вашей любовницей? Это невозможно. Мы с Наташей подруги.

— Любовницей? Нет, ты мне нужна навсегда. Я всю жизнь мечтал о такой, как ты.

Я была в смятении, не знала, что сказать. Меня захватила его страстность. Ушел от меня он только утром...

Через два дня вернулся Олег. Сказала ему, что нам придется развестись, я изменила. «С кем? С Борисом? Так и знал, что это случится! — уговаривал не пороть горячку: — Не спеши, подумай, у нас маленький ребенок...»

Сыну Мите было восемь месяцев, он жил летом на даче с моими родителями. В тридцать один год все-таки родила.

Мальчик  появился на  свет слабеньким, да еще в роддоме его застудили, он заболел воспалением легких.

Пораздумав как следует, я решила, что Олег прав: семья важнее. Егорову сказала, что между нами ничего быть не может. И тогда он поселился у нас на лестнице.

Несколько дней сидел на площадке и каждые пятнадцать минут звонил в дверь. Олег выходил, пытался уговорить его: «Борис, я пока еще хозяин этой квартиры и прошу тебя — уйди. Не надо здесь сидеть». Егоров не реагировал.

[526x732]

Когда я уезжала в Минск на съемки, он мчался за мной. Возвращалась — и Борис тут же оказывался у нашей двери. Так и носился туда-сюда. Иногда прилетал ко мне буквально на несколько часов. Сначала я прогоняла его, а потом перестала. Не могла с ним порвать, как ни пыталась.

Егоров обладал удивительной внутренней силой и мог

влюбить в себя кого угодно.

Когда Олег понял, что я с ним не останусь, решил покончить с собой. В точности как его отец. Входим в квартиру вместе с Линой Шатровой и видим, что Волков стоит на табуретке с петлей на шее. Уже приладил ее к крюку на потолке. Мы заорали дикими голосами, бросились к нему.

Петлю сняли с трудом. Она была из толстой проволоки и сильно сдавила Олегу горло. Пришлось ехать в больницу. Придя в себя, муж стал умолять меня вернуться: «Наташа, я все прощаю! Хочешь — встречайся с Борисом, только не уходи!»

Но для меня двойная жизнь неприемлема. В отчаянии Волков наглотался таблеток. К счастью, я опять успела вовремя. В «скорой» бредил:

«Я ее так люблю... Она еще с ним намучается,я  знаю..."

Фатеева несколько месяцев не давала Борису развода.

А ведь, по большому счету, Егоров был ей не нужен. Она же любила Спэтару. Борис оставил Наташе квартиру, очень хорошую, на «Фрунзенской». Она там до сих пор живет. Хотя всем рассказывает, что Егоров у нее все отнял. Какое там! Ушел в чем был.

После развода Наташа утверждала, что у Бориса из-за этого начались неприятности на службе, его собираются выгнать из отряда космонавтов. А у Егорова карьера шла вверх.

Он был назначен научным руководителем Центра управления медицинским обеспечением космических объектов, потом создал и возглавил НИИ биомедицинской технологии. Защитил докторскую, стал профессором. Про меня Фатеева тоже гадости говорила, мол, коварная подруга вонзила ей нож в спину, увела мужа.

Как будто такого, как Борис, можно увести! Это он буквально «забрал» меня у Олега.

Полтора года мы с Егоровым скитались по Москве, пока ему не дали огромную пятикомнатную квартиру в Спиридоньевском переулке. Нам удалось сделать из нее настоящий дворец. Французскую антикварную мебель — стол, стулья, кресла — в виде абсолютной рухляди случайно купили в комиссионке. Отреставрировали, и получился шикарный гарнитур.

Потом я к нему подбирала остальную мебель и декор.

Домработницы не было. Уборкой я занималась сама. Сама стояла у плиты, даже если собиралось по пятьдесят человек гостей — Юлиан Семенов, Жора Гречко, Костя Феоктистов, Юра Сенкевич, пианист Женя Малинин и другие известные и уважаемые люди. А вот артистов Боря не любил. Даже мою подругу Зину Кириенко. Говорил: «Кириенко — от глагола «кирять». К сожалению, в молодости Зина действительно любила выпить и спьяну пошалить.

Однажды поехали на гастроли — Алла Ларионова, Коля Рыбников, Кириенко и я. Вечером в ресторане Зина, сильно навеселе, начала приставать к Рыбникову, прямо при Алле:

— Коль, пойдем ко мне! Ну пойдем!

— Слушай, Зин, — говорит Ларионова, — напрасно ты стараешься. Позови его сама Софи Лорен, не пошел бы. Коля только меня любит.

— А че ты ее так любишь-то, Коль? — завелась Зина. — За что? Она даже не народная  артистка!

— Ну да, не народная, — усмехнулась Алла. — Не тем давала.

Утром сели в самолет. Зинка проспалась и все забыла. Но Алла с ней не разговаривает. Кириенко волнуется:

[530x342]

— Ал, ты чего? Обиделась на что-то?

— А ты у Наташи поинтересуйся — что вчера вытворяла.

Кириенко спрашивает меня:

— Что было-то?

— Да хулиганила ты. К Коле приставала, нахамила Алле.

Зинка, добрая душа, сразу бросилась извиняться.

Кириенко я любила за доброту, а Нонну Мордюкову — за откровенность. Что на уме, то и на языке. Вот пример.

Они со Скирдой решили пройтись по магазинам. По дороге о чем-то разговаривали, и вдруг Нонна остановилась прямо посреди подземного перехода и как закричит: «Да иди ты на ...! Надоела до смерти!»

Развернулась и ушла.

«Представляешь, — рассказывала Линка, — я стою с открытым ртом и ничего не понимаю! Что нашло на эту сумасшедшую?»

У нас с Нонной ничего подобного не было. Она и меня всегда нахваливала, и... моих мужей. Шутила: «Эх, Наташка, какой у тебя Олег хороший! Надо его забрать».

А она могла в пять минут «закадрить» любого мужика. Когда Нонна впервые увидела меня с Борисом,позвонила:

 «Наташка, слушай, понравился мне твой Егоров. Только не пара он тебе. Ты рядом с ним как внучка. Он седой, плотный, а ты тоненькая, нарядная. Я ему больше бы подошла».

Грозиться-то Нонна грозилась, но на моих мужиков не покушалась. Своих хватало. А меня очень интересовало, почему они разошлись с Тихоновым. Спросила у нее. «Наташка, ску-у-учный он! — скривилась Нонна. — Сколько ни ложились со Славкой в кровать, каждый раз одно и то же. Правую руку — на левую грудь, левую — на правую. Скучно! А мне любовь нужна такая, чтобы душа огнем полыхала. Иначе жизнь не в радость».

Мне эти грубоватые откровения были понятны. Гораздо понятнее, чем романы ради тряпок и браки по расчету.

Я любила Бориса и ради него готова была трудиться целыми днями, как Золушка. Егорову нравилось, что я занимаюсь хозяйством. Но носить халат, фартук, тапки он запрещал.

Я и дома должна была ходить в шикарных туалетах и туфлях на шпильках.

Борис любил меня наряжать. Однажды привез из-за границы ворох эротического белья и модные тогда парики. Он хотел, чтобы женщина в постели была красиво одета и накрашена. Я раза три поиграла в эти игры, а потом взмолилась: «Боря, мне утром на репетицию.

Я должна хорошо выглядеть, не могу спать в парике и гриме».

Зарабатывал Боря неплохо, но и много тратил, еще платил алименты сыну и дочке. Наташа у них с Фатеевой родилась в 1969 году.

Егоров не верил, что она от него. А когда Фатеева после

развода переписала девочку на свою фамилию, вообще не хотел платить алименты. Еле уговорила его не позориться.

Я от Бориса не стала рожать. Он так любил моего Митьку, усыновил, дал свою фамилию, что я боялась — вдруг Борис изменит к нему отношение, если у нас появится общий ребенок. А так они все время были вместе: занимались дайвингом и английским, катались на водных лыжах, носились на машине.

Мы с Егоровым жили душа в душу. Нам нравилась одна и та же музыка, одни и те же фильмы, книги. Мы понимали друг друга с полуслова. Он готовил со мной все роли! Разбирал, учил тексты — иногда до трех-четырех часов утра. Если уезжал, звонил по пять раз на дню, даже из Америки: «Как ты там, Кошка? Все в порядке?»

Когда попала в больницу со страшнейшим переломом

ноги (упала с высоты на репетиции в Театре-студии киноактера), Боря прибегал три раза в день — кормить завтраком, обедом и ужином.

Егоров любил меня до безумия, но не ревновал, ему нравилось, что я пользовалась успехом у мужчин. Наверное, Боря понимал, что с ним мало кто может сравниться. Но когда появился серьезный соперник, он это сразу почувствовал...

[523x716]

С Алексеем Баталовым я познакомилась еще до Бориса. Выступала в Харькове с концертами, а он снимался в каком-то фильме.

[530x385]

Алексей Владимирович подошел ко мне за кулисами:

— Наташа, вы не будете возражать, если я выскажу пару замечаний?

Я — Конечно, конечно!

На следующий концерт Баталов опять пришел. Я сыграла как он советовал, и Алексей Владимирович был в восторге. Пригласил в ресторан. Потом мы долго гуляли по городу, часа в три ночи я вернулась в гостиницу. Собралась прилечь — звонит:

— Наташа, я сейчас зайду.

— Зачем?

— Мне нужно тебя увидеть такой, какая ты есть. Без косметики, без прически. Как в постели.

— Алексей Владимирович, мне неловко. Ни к чему это.

— Даю честное слово — только посмотрю и уйду.

Я согласилась.

Он пришел, стал целовать руки, говорить комплименты. А у меня утром самолет. Сказала, что надо собираться.

Он понял: «Все, все, ухожу. Но ты такая, какой я тебя и представлял».

Внимание Баталова мне, конечно, польстило. Уже в Москве звонит, зовет покататься на машине. Мы ездим по городу, все очень мило, интеллигентно. Проходит какое-то время, и он опять назначает свидание. Сидим в машине, и вдруг Баталов говорит:

— Я очень хочу быть с тобой.

— Это невозможно. Я замужем.

— Мы могли бы встречаться.

— Нет, я так не могу.

Вскоре пригласил на новогодний вечер в «Современнике». Я представила, с какими глазами буду сидеть в обществе Олега Ефремова, Евгения Евстигнеева и других артистов, все будут думать, что я — любовница Баталова, и отказалась. Мы перестали общаться.

Прошло время, я уже жила с Борей. И однажды Баталов опять позвонил: «Я начинаю на «Ленфильме» снимать фильм «Игрок», хотел бы, чтобы ты играла у меня француженку. Приезжай».

Боря проводил меня на вокзал, мы расцеловались, и я уехала.

Утром на студии вижу Баталова, необыкновенно оживленного и элегантного:

— Надо сыграть сцену на французском языке.

— Я не знаю французского.

— Сейчас вызовем переводчицу. Она тебе поможет.

Сцена проходит блестяще. Баталов очень доволен. Рассказывает, какой снимет фильм, как я там засверкаю новыми гранями своего таланта. Голова у меня кружится, я слушаю и со всем соглашаюсь, как под гипнозом.

А он говорит: «Сегодня вечером мы должны поужинать. И все равно где: в ресторане, на крыше, в подвале — но ты будешь моей».

Я остановилась у тети Лены. Говорю, что поеду к ней переодеться. Баталов очень строго спрашивает: «Но мы ведь договорились?» Я киваю. И правда, собираюсь с ним пойти.

И что же? Приезжаю к тете Лене, а у нее — Борис!

— Без тебя стало так плохо, что я первым самолетом прилетел.

Тут звонит телефон. Я вздрагиваю, а Борис спрашивает:

— Что с тобой?

— Ничего. Наверное, Баталов звонит, мы договорились поужинать.

— Ах, поужинать? Значит, я вовремя приехал!

Прошу тетю Лену: «Скажите Алексею Владимировичу, что меня срочно вызвали в Минск на съемки». Тот удивляется: «Странно. Она ведь никуда не собиралась».

В фильм Баталова я не попала. Алексей Владимирович оказался ничуть не благороднее других режиссеров, действовавших по принципу ты мне — я

тебе: «Дала — будешь сниматься. Не дала — нет».

Больше судьба меня не искушала. А я еще сильнее стала беречь то, что имела.

Жила как в сказке, пока не началась черная полоса, которую предсказала старая цыганка...

Через два года я получила страшнейшую травму и чуть не умерла. У нас жил огромный сенбернар Дин весом в сто двадцать килограммов. Обычно Боря с ним гулял, а тут пришлось мне. Пес слишком резво бросился к лифту и дернул поводок.

Я, не удержавшись на ногах, полетела вниз по лестнице. Не знаю, сколько пролежала без сознания, очнулась и поползла наверх. Два дня лежала. Ничего не болело, только голова. Зашел в гости Андрей Харитонов, посмотрел на меня:

— Наташа, что с тобой?

— Упала неудачно. Голова болит.

Он забил тревогу, заставил Бориса везти меня в больницу.

Сделали рентген. Врач приходит испуганный: «Наталья Николаевна, у вас перелом основания черепа с кровоизлиянием в мозг, нужна срочная пункция». Меня перевели в Институт Склифосовского.

Никто всерьез не верил, что выживу.

Палата была отдельная, огромная, с круглым столом. Рядом с моей кроватью поставили еще одну — чтобы муж мог со мной оставаться. Но Борис ни разу не ночевал. Я его не узнавала. Егорова как будто подменили.

Куда только подевалась его заботливость. Он приходил редко, да еще с друзьями. Они курили, пили и закусывали.

Якобы за мое здоровье. А я лежала под капельницей. Потом бросали грязную посуду, окурки и уходили. Однажды врач не выдержал: «Знаете, Борис Борисович, вы, конечно, Герой Советского Союза и уважаемый человек, но если так будет продолжаться, я вас больше не буду сюда пускать. Вашей жене это вредит». Тогда Егоров вообще перестал появляться.

[522x600]

Я решила не думать о том, что все это значит. Главное — выкарабкаться любой ценой. Мне так хотелось жить! И через пару месяцев я ко всеобщему удивлению начала поправляться. Когда появилась на «Мосфильме», вслед летел шепоток: «Не может быть! Она же умерла!»

Борис пытался делать вид, что у нас все по-прежнему, но я чувствовала, что у него кто-то есть. От серьезного разговора Егоров уходил, видимо, не решил до конца, как ему быть, а у меня не было сил настаивать.

Я начала играть в театре. А с кино как-то не складывалось. Однажды меня вызвал на «Мосфильм» Владимир Меньшов, предложил роль Раисы Захаровны в своем новом фильме «Любовь и голуби». Я Володю видела в первый раз.

С улыбкой протянула руку:

— Здравствуйте.

Меньшов пожал ее и замер. Наконец говорит:

— Какая вы красивая, — повисла пауза. — А мы можем с вами встретиться сегодня вечером?

— Нет. Все вечера я провожу с мужем.

Пробы прошли хорошо, я была

утверждена худсоветом и дирекцией «Мосфильма».

А Меньшов вдруг попросил помочь ему выбрать машину:

— У тебя хороший вкус, а я плохо понимаю в расцветках.

— Ну ладно, поехали, — согласилась я.

Нас повез шофер на мосфильмовской машине. В пути Меньшов безостановочно пил виски. Выбрали «Волгу», оплатили, и Володя стал толкать меня за руль:

— Садись, поедем ко мне. Я выпил, ехать не могу.

— Да ты что, я никогда «Волгу» не водила. Разобью машину.

— Садись, говорят! — багровеет он. — Разобьешь — и черт с ней. Другую куплю.

Водитель с тревогой наблюдает эту сцену и наконец не выдерживает:

— Владимир Валентинович, давайте я вас отвезу на «Волге», а завтра приеду и заберу служебную машину.

Меньшов нехотя соглашается. Пока едем, сулит мне золотые горы: «Ты будешь сниматься у меня во всех фильмах.

Я тебя не отпущу. Скоро поедем на юг. И поработаем, и потрясающе проведем время». Дышит перегаром, хватает за коленки. Я держусь из последних сил.

Через несколько дней звоню на студию, а мне говорят: «Группа уже уехала. Вместо вас снимается Гурченко». Расстроилась жутко — предложений в кино практически нет, а потом стала успокаивать себя: «Может, это к лучшему? Он бы меня замучил».

Прошло несколько месяцев, Меньшов фильм закончил, но его не выпускают на экран. А Митька наш в то время снялся у Быкова в «Чучеле» в роли мальчика, в которого влюблена героиня Кристины Орбакайте.

Эту картину тоже положили на полку. Я попросила Юлиана Семенова, друга Егорова, помочь. У Юлика были большие связи на самом «верху». Семенов «протолкнул» быковский фильм. Потом смеялся: «Кустинская, что ты наделала? Теперь мне звонит весь Союз кинематографистов. Всем нужна моя помощь».

И тут объявляется Меньшов:

— Хочу дать тебе кассету фильма «Любовь и голуби». Его не выпускают. Можешь помочь?

— А ты ничего не забыл? Обманул меня и просишь о помощи?

— Ну не видел я тебя в этой роли! Ты — западная женщина. Какая из тебя месткомовская деятельница, да еще провинциальная? Согласись, Раиса Захаровна — это не твое.

— Нет, не соглашусь. И помогать не буду, — отрезала я. — Давай как-нибудь сам.

Кроме творческих неприятностей накатили и личные.

Я оказалась права — Егоров завел любовницу. Мы разъехались. Я осталась в квартире, а Борис поселился на ведомственной даче вместе с Митей.

Сыну было уже восемнадцать. Отца он безумно любил и не хотел с ним расставаться, но и ко мне все время приезжал. Рассказывал, что Борис прогнал любовницу: «Мне кроме Кошки никто не нужен! Я ее люблю!»

Егоров пытался меня вернуть.

Заходил регулярно, контролировал, чтобы не завелся какой-нибудь поклонник.

Но все-таки пропустил момент, когда у меня начался роман.

Геннадий Хромушин был женат на актрисе Рите Гладунко. Сам не имел отношения к кинематографу, преподавал в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Мы познакомились на банкете.

Там же случилась некрасивая история. Наташа Гвоздикова, сидевшая с Жариковым за столом напротив меня, крепко выпила и начала кричать на весь ресторан: «Женя, ну скажи ей, скажи этой Кустинской, что ты никогда не был в нее влюблен!» На нас стали обращать внимание.

«Наташ, не надо кричать», — попросила я. А она не могла остановиться. Женька увел ее в туалет. За стол они не вернулись.

Гена, сидевший неподалеку, спросил жену: «Так это и есть та самая Кустинская? Вы ее иначе описывали».

А с Ритой дружила Фатеева. И вдвоем они меня регулярно «поливали»: «Кустинская такая безвкусная. Может вырядиться в красное платье с желтыми перьями!» А я в тот вечер была в черном — скромной юбочке и кофточке. Такой меня Гена и полюбил. Но он долго не решался оставить жену.

Седьмого января, на Рождество, я пошла в церковь. Отстояла службу, пришла домой, заглянула в холодильник и заплакала. Работы нет, денег нет, еды никакой.

Сижу в роскошной квартире на золоченой кровати, в спальне, обитой шелком, и чувствую себя французской аристократкой времен Великой французской революции. Кругом роскошь, а жрать нечего.

Звонок:

— Наташенька, это Гена. Что ты делаешь?

— Сижу и плачу.

— Можно к тебе приехать?

— Конечно, только у меня даже хлеба нет.

— А я уже все купил. Сейчас привезу.

Мы накрыли стол и устроили праздник. И Гена остался со мной.

Наташа Фатеева обо всем узнала и приехала к Академии, где работал Хромушин.

— Гена, ты не знаешь, какая она...

— Наташа, я взрослый человек, — оборвал ее Гена, — у меня своя голова на плечах.

Борис услышал о моем романе и прибежал. Но понял, что разбитую чашку не склеить. Тогда заявил, что мы должны поделить квартиру. Мне очень не хотелось переезжать:

— Боря, я так люблю наш дом. Столько сил в него вложила!

— Не переедешь? Ну-ну... — усмехнулся он. — Кстати, знаешь, одну мою знакомую недавно убили в подъезде.

Кто, почему? Никто так и не узнал...

Я просто онемела от ужаса. И вспомнила, как Зина Кириенко сказала перед нашей с Борей свадьбой:

— А ты не боишься за него выходить? Если он потом влюбится еще в кого-нибудь, то сможет сделать с тобой все что угодно, например отправить в психушку.

Ему все равно ничего не будет. Он же космонавт номер девять,

Герой Советского Союза.

Я отмахнулась:

— Что ты глупости говоришь!

Боря нашел для меня «двушку» у Ленинградского рынка, на последнем этаже семнадцатиэтажной башни. Там мы и начали нашу жизнь с Геной.

Потом поменялись на крошечную квартирку во Вспольном переулке. Мне хотелось вернуться в родной район.

Борис написал письмо в Академию общественных наук о том, что профессор Хромушин отнял у него жену, разбил крепкую советскую семью. Ректор показал это послание Гене. Он очень уважал Хромушина, но письмо космонавта положить под сукно было нельзя. Гене пришлось уйти.

Он стал работать в Фонде Горбачева и читать лекции в МГИМО и РУДН.

[524x789]

Борис часто звонил и жаловался: «Я без тебя не могу. Так тоскливо. И сердце все время болит. Давай начнем сначала. Переедем в квартиру моих родителей». Об этом, конечно, не могло быть и речи. Незадолго до смерти он попросил: «Прости меня, Наташа.

Только теперь понял, что натворил. Что я наделал, Кошка? Что наделал...»

Умер он скоропостижно в сентябре 1994 года, в пятьдесят пять лет, прямо в кабинете во время переговоров.

С Геной мы счастливо прожили двенадцать лет. Но однажды зимой он поскользнулся, упал и сломал плечо.

Сделали операцию неудачно — занесли инфекцию. Пришлось делать вторую. Гена ужасно намучился.

Потом, когда вернулся домой, вроде бы стал поправляться. Однажды решил сходить прогуляться, но на обратном пути,

не дойдя нескольких шагов до нашей двери, упал и умер.

Потом я потеряла Митю. Он рано женился — в двадцать два года, еще до окончания МГИМО. Родился ребенок, но прожил всего шесть месяцев. Брак Мити вскоре после этой трагедии распался. Он стал выпивать. Сначала не хотел, а потом не мог устроиться на работу.

Когда Митя познакомился с Ольгой — архитектором, красивой умной девушкой, — я была счастлива. И какой же ужас испытала, случайно узнав, что Оля — наркоманка!

Митя успокаивал, говорил, что она обязательно вылечится.

Но однажды он снова нашел у нее шприц и не дал уколоться. В состоянии жуткой агрессии Ольга ударила его туфлей по голове. Каблук пробил висок.

Сына срочно пришлось отправлять в больницу. Я надеялась, что после этого случая Митя расстанется с Ольгой. Но он сказал: «Мама, Оля без меня пропадет, она никому не нужна».

Через несколько дней они пошли в гости. Наступила глубокая ночь, а их все нет и нет.

Я не знала, что думать, и тут позвонили из милиции: «Ваш сын умер».

Что случилось — непонятно. Якобы ворвался какой-то парень, которого никто в компании не знал, полез в драку, ударил Митю по голове и убежал. Следствие закрыли. Но на похоронах, прощаясь с сыном, я увидела, что рана на его голове, под волосами, очень похожа на ту, предыдущую.

И поняла: его убила Ольга. Друзья ее покрывали.

Потом Ольга пропала — на год или даже больше.

И вдруг пришла поздравить меня с днем рождения. Я впустила ее только потому, что хотела знать правду о гибели сына. Она напилась, зарыдала и во всем призналась. Кричала: «Простите меня, Наташа! Я не хотела, это вышло нечаянно. Простите, умоляю, иначе я не смогу жить!»

Я прогнала ее. Ольга еще долго шумела на лестнице, ломилась в дверь.

А через несколько часов ее нашли мертвой на скамейке у Патриарших прудов.

Рядом валялись две пустые бутылки водки. Коктейль из наркотиков и алкоголя оказался в тот раз для Ольги смертельным...

Потеряв сына, оставшись совсем одна, я стала серьезно болеть. Отказали ноги, появились проблемы с позвоночником.

И судьба вроде бы сжалилась надо мной, послала

утешение — Володю, моего последнего мужа. Но потом отняла, как и всех других. Через пять лет он умер от скоротечного рака. Я знала, что это случится...

За полгода до Володиной смерти меня пригласили поучаствовать в телепередаче про экстрасенсов. Я показала ясновидящей фото Егорова и услышала:

— На вас проклятие. Его навела вторая жена этого человека.

— Фатеева... — прошептала я.

— Она считала, что вы увели у нее мужа. Обратилась к колдунье, а та что-то напутала: вы остались невредимы, но начали терять близких.

— Я никого не уводила!

— Это неважно, она тоже наказана за свой грех.

Действительно, мою бывшую подругу трудно назвать счастливой. Даже с родными детьми не сумела наладить отношения. Я тоже одна, но к нашему одиночеству мы пришли разными дорогами.

В отличие от Наташи Фатеевой я всегда стремилась жить чувствами. Искала только любовь, но ни на кого не «охотилась», ни за кем не бегала.

Мужчины меня сами преследовали. Я не умела их «строить» и не всегда могла справиться с собой. Если влюблялась, сразу во всем признавалась и уходила, хотя могла бы остаться и сохранить семью.

Я не ангел, но жить без любви и во лжи не могла.

И жизнь моя была яркой, несмотря на все горести и потери. Мне есть что вспомнить.

Я благодарна Богу за людей, встречи с которыми он мне подарил. Они со мной, в моих воспоминаниях, пусть небезгрешные, но живые, веселые, красивые.

Память о прошлом дает силы жить и смотреть в будущее.

С надеждой...

[515x801]

Наталья Кустинская родилась 5 апреля 1938 года в Москве в артистической семье.

Мать была эстрадной певицей, отец – куплетист-чечеточник. Окончила элитную музыкальную школу при Московском училище имени Гнесиных по классу рояля.

После окончания школы поступила одновременно в Московское высшее театральное училище им.Щукина и во ВГИК (программу для поступления ей подготовил Владимир Зельдин).

Окончила Всесоюзный государственный институт кинематографии (1961).

В кино дебютировала на первом курсе института – ей досталась небольшая роль в фильме Григория Рошаля «Хождение по мукам. Хмурое утро» (1959).

Кустинская сыграла около 20 ролей в советских и российских фильмах, однако наиболее известна зрителю по комедиям «Три плюс два» (актриса Наташа) и «Иван Васильевич В советское время актриса Наталья Кустинская была очень популярна. Зрители старшего поколения помнят ее по ролям в картинах "Три плюс два", "Увольнение на берег", "Иван Васильевич меняет профессию"...

В 60-е французская пресса включила Кустинскую в десятку красивейших актрис мира. Яркой привлекательной блондинке в СССР пытались подражать многие женщины.

Она много раз была замужем, но только в одном браке стала матерью.

После трагической гибели единственного сына в 2002 году она тяжело болела. В  декабре 2012 года в состоянии комы актрису доставили в Боткинскую больницу.

И помочь ей врачи уже не смогли.

Ушла из жизни после тяжелой болезни

13 декабря 2012 года. [691x400]

В апреле 2013 года Наталья Кустинская должна была отметить свое 75-летие.

Была похоронена рядом со своим сыном

на Кунцевском кладбище Москвы.

[300x225] [300x225]

[463x29]