Можете поздравить с почином. Мой первый МПрег. в смысле написанный

Четыре месяца. Четыре долбанных месяца, полных испорченных нервов Ермунганда, от которых он умудрился поседеть, пролетели моментально. И вот теперь Хиддлсон сидел в подвале Закрытого Театра в больничном отделении и не мог найти себе места, когда там, за закрытой дверью, Итан делает кесарево собственному сыну, Кемалю.
Да куда и к каким чертям катится этот чертов мир с человечеством?
Четыре месяца назад с солнечным Кемалем случилась беда. На одной из конференций изобретателей над этим сгустком позитива и светлой доброй радости поглумился какой-то зажравшийся богатей, после чего выкинул, избитого, на улицу, под дождь.
Благо, Пауль и Катарина нашли младшего братишку и, втайне от отца, выходили.
Ерм, конечно, им выписал по легкому подзатыльнику: мол, переживал, поседел, и, в конце концов, соврали бы отцу что-нибудь, а не молчали. Позже выяснилось, что Кемаль залетел.
Вод тут уж змея переклинило. Он нашел того ублюдка и издевался над ним - медленно, с изысканной жестокостью, все последние три месяца.
Вот шум за дверью операционной утих, и через полчаса оттуда вывезли каталку.
Состояния Кемаля Том не видел, но увидел костлявую руку, свесившуюся с каталки.
Итан вышел с запачканными по локоть кровью руками и вытер ими рот, отчего стал выглядеть устрашающе, и плюхнулся на скамью рядом с Хиддлсоном.
- Ну как? они живы? - толкнул в плечо любимого дракона актер, но тут из операционной вышла Катарина, та самая змея, которая однажды провожала Тома домой, со свертком на руках.
- Она такая хорошенькая. Пап, а мы такими же были?
Змей так и сидел в ступоре, свесив руки по бокам и пялясь в потолок. Хиддлсон уже стал опасаться, что Итан тронулся умом, но неожиданно тот подал признаки жизни.
- Да. Только безволосыми.
- Так, иди вымойся, не дам грязными лапищами племяшку трогать.
- Да иду-иду.
Когда Итан-Ерм в прямом смысле уполз, перекинувшись большим удавом, Том осмелился подойти к Катарине и посмотреть на малышку. Та мирно дремала в руках у тети.
- Спасибо тебе, Том, - тихо вздохнула Катарина, баюкая маленькую племяшку.
- За что? Я ж...
- Ты не даешь папе сойти с ума. У него последнее время часто такие припадки стали случаться. Но ты его отвлекаешь от дурных мыслей.
-Я... я не замечал за ним ничего такого! А как определить?
- Он долго смотрит в одну точку, свесив руки по бокам. У него глаза змеиными становятся.
Это пока на первой стадии он безобидный, и лучше не допекать, а то будет, как с тем ублюдком.
- Боюсь спросить, какие еще стадии.
- На второй он обычно зацикливался на ком-то одном и, пока его зверски не уничтожит, не успокаивался. Про третью не знаю. В четвертой - полная апатия к жизни.
- Бедный. Когда познакомились - он ледяным был.
- О-о-о. Да он со всеми такой. Просто ты уже не замечаешь его холодности к другим.
- Кемаль? Он как?
- Братик крепкий. Он выживет. Знаешь, я бы не смогла сыну или дочке вспороть живот, даже в виде кесаревого сечения.

Четыре месяца назад.

- Пап, что там? - Кемаль заметил встревоженный взгляд Ермунганда, читающего письмо, принесенное вороном. - Что-то с Катариной и Паулем?
- Нет, слава богам, с ними все хорошо. Плохие новости "с фронта". Думаю, нам могут понадобиться новые силы.
- Предлагаешь натренировать Хиддлсона? Он же меч настоящий еле поднять может.
- Из него стрелок хороший. У людей мечи легкие, а к настоящим они непривыкшие.
- Как же мидгардцы? Пап, они могут помочь. Ну, правда! - увещевал отца Кемаль, - у каждого свои способности. Тот же телекинез, или оживление неживого…
- НЕТ! Прости. Кем, я дал слово, что мидгардцы не пострадают.
- И поэтому ты, отец, дракон, которого боятся чуть ли не все асы и Один с Лафеем, пресмыкался перед каким-то сумасшедшим полководцем Чезаре Борджия?
- Эх. Ты еще слишком юн. Когда-нибудь ты поймешь, почему я так поступал. Помни, что слова, данные драконом, - это нерушимый закон, - обнял сына Ерм.
- Я не дракон, пап, - погрустнел Кемаль, - у меня нет крыльев, и когти не отрастают, как у вас.
- Зато ты делаешь то, на что ни один дракон не способен. Без твоих штуковин мы бы проигрывали. Ты другой, особенный.
- Ничего я не особенный! - оттолкнул отца Кемаль. - Я выродок! Ну, подумай сам. Вы, трое, драконы. Летаете, дышите огнем и холодом, разрываете когтями и клыками. А я, что я? Простой человек, с кожей, покрытой чешуей, коготками и клычками?
- Знаешь, порой мне кажется, что ты сын Слейпнира, а не мой. Если бы не вынашивал тебя под сердцем, не был бы так в этом уверен. Ты весь во второго отца. По сравнению с вами - мы выродки. Не такой - не всегда выродок.
- Я люблю тебя, отец, - обнял отца Кемаль.
- И я тебя, Кем.
- Пап, тут на днях будет конференция изобретателей, - чуть отстранился Кемаль, - может, я смогу найти инвестора и облегчить тебе жизнь? Я в смысле, что смогу сам зарабатывать.
- Не доверяю я этим людям. Раз уже убили... - Ерм осекся. Слишком болезненными были те воспоминания.
- Пап…
- Нет. Люди дурны и глупы. То, чего они не понимают, они уничтожают. А в последнее время они сначала унижают, глумятся, и лишь тогда убивают. Разве я тебе про га Ноцри не рассказывал? Не повторяй его ошибок, люди неисправимы.
- Отец, но они же не все такие, я знаю хороших людей.
- Хорошие до тех пор, пока не узнают об истинном нашем обличии. Кемаль, я не раз обжигался, не раз видел всю грязь этих "венцов природы". Венцы стакана они, а не природы. Пандея психанула малость со своей эволюцией.
- Папа, ты все за старое. Ты сам говоришь, что они эволюционируют.
- И порой в худшую сторону.
- Я все равно туда пойду!
- Будь аккуратен.
- Семпферы, чего вы там застряли? - постучался в дверь Хиддлсон. - Скоро режиссер ругаться начнет.
- Идем. Кемаль, если с тобой что-то случится...
- Ну что со мной может случится?
- Не зарекайся.
- Вы идете? - постучал в дверь номера громче Хиддлсон.
- Ага.
Для самого же Тома жизнь разделилась надвое. В одной он известный актер, любимец женщин. Та, где театр и кино. И вторая - с настоящими ужасами в преддверии апокалипсиса, "воспоминаниями" Итана, в которых они добрались до Италии 16-того века, и да Винчи, обожаемым монстром и богами.
Том делал, что мог, чтобы хоть как-то помочь и облегчить участь любимого. Но что мог он, простой смертный?
В связи с просмотренными "воспоминаниями" у актера накопилось много вопросов и, когда удалось улучить момент, Том начал расспрашивать змея, но они как раз добрались до съемочной площадки.

***
Том, выходя из душа, увидел сидящего на полу своего номера Ермунганда, застывшего в одной позе и методично щелкающего по каналам.
- Что случилось? - спросил актер, вытирая голову.
- Да так, волнуюсь за сына. На конференцию к людям поехал, - выключает телек и отбрасывает пульт Итан
- Я тут забыл спросить: а кто его мать?
- С биологической точки Мидгардцев и землян - никто. А так - я.
- В смысле?
- Да в прямом. У Драконов и самцы рожать могут.
- Стоп. Так вот почему ты со мной не спишь! - дошло до Хиддлсона. - Сейчас на носу война, а ты не хочешь снова залететь?
- Раскусил.
Тут уж Хиддлсон престал сдерживаться, налетая на змея. Слишком давно он хотел и ждал подходящего момента. И если сейчас хоть что-то или кто-то помешает его затеи - точно прикончит кого-либо.
Том, зажмурившись и собрав губы в трубочку, словно ребенок, наклонился к Итану и еле-еле коснулся его щеки губами. Еле-еле, но этого было достаточно для того, чтобы змей отпрянул всем корпусом, вжавшись спиной в кровать.
- Что ты делаешь?
- Я? Я пытаюсь достучаться. Ерм, я люблю тебя, а ты... кончай жить прошлым.
- Для меня нет "с чистого листа" и "все с начала".
- Тогда я помогу тебе забыться, пусть и на время.
Том целует осторожно, боясь, что его оттолкнут, но Ерм не отталкивает, а прижимается сильней, чтобы почувствовать спасительное тепло. Когда они разрывают поцелуй, актер видит в глазах любимого змея благодарность и надежду. Ведь все, о чем он мечтает - не думать о спасении земли и своей вине хотя бы несколько часов. Просто забыться.
«Если идти, то идти до конца» - решает для себя Ермунганд и целует актера уже более уверенно, настойчиво, заваливая на мохнатый пол теплое от горячего душа тело, и вжимается в него сам. Сводящее с ума тепло превратилось в возбуждённый жар. Одежда отправилась в разные стороны, главное –подальше от поля действий.
У Тома кружилась голова, ему было нечем дышать и казалось, что это змей забрал весь воздух из его лёгких.
Наконец, чуть подавшись вперед, он обхватил Ермунганда ногами за талию, требуя более активных действий, но видимо змей обожал издеваться, не спеша давать желаемое.
В это время Итан успел отметить про себя, что актер и вовсе беспомощный, когда вот так раскрыт и растрепан. Тот выдыхает какие-то бессвязные слова, щеки его раскраснелись, губы блестят, что придает и без того красивому лицу еще больше привлекательности. Ухмыльнувшись про себя, Ерм невольно сравнивал этот их поединок с битвой, но сейчас под ним не асс и даже не собственный сын Пауль, которого он учил драться, а хрупкий и беспомощный мидгардец. Видимо, настолько долго змей отказывал себе в близости, что теперь в голове ассоциации только с битвами и далеко не хрупкими и легкоранимыми ассами. Все время до встречи с лицедеем змей гонял по земле ассов и прочую инопланетную фигню, которая мыслила поработить планету.
Но сейчас все по-другому, нужно быть нежным, и змей смыкает пальцы на плоти Хиддлсона. Его ладонь изредка позволяла себе резкие движения, что дарило Тому целую гамму ощущений, от болезненного до непередаваемого экстаза, что заставляло его похотливо подаваться бедрами навстречу.
Англичанин выгибается, нетерпеливо ёрзает, пока не чувствует, как длинные влажные пальцы касаются входа. Том на секунду замешкался, но потом сам толкнулся к столь желанным сейчас пальцам Итана. Тот лишь усмехнулся и выполнил просьбу своего подопечного, начав растягивать такое тугое колечко мышц.
- До чего же ты нетерпелив, мой мальчик, – смеётся змей, а Том отворачивается, краснея, подставляет шею под поцелуи, которые сразу же и получает. Посчитав, что актер уже достаточно растянут, Ермунганд стал медленно входить в подготовленное тело.
Нельзя сказать, что большей боли он в жизни не испытывал, но это тоже было неслабо.
Актер явно недооценил длину "добра" змея, а тот лишь тихо шипел «потерпи». Первый толчок… он, и множество последующих отзывались в теле ослепительными вспышками боли. Если до этого ему что-то казалось нереальным, то теперь все это обрело какие-то слишком уж четкие черты. Том попытался оттолкнуть змея от себя, упершись ладонью в живот, пытаясь отодвинуть от себя, заставить вытащить плоть из тела.
- М… потерпи, Том... а не ты ли этого хотел сам?
Шепот, заставляющий все тело робеть, как будто в животе одновременно вспорхнули сотни бабочек. Поймав губы, Хиддлсон жадно приник к ним в поцелуе. Через какое-то время он отметил про себя, что боль уже и не боль вовсе, а наслажденье, разрядом счастья и экстаза, достигающее шейных позвонков.
Том стонет от каждого точка, прижимается, хочет быть ближе, чтобы этот водоворот ощущений не заканчивался, и утро не наступало.
Резкие толчки усиливались, темп убыстрялся, приближая кульминацию. Сам змей уже и не помнил, когда был «сверху». Он знал, что при том темпе, который они установили, он долго не выдержит, а ещё потому, что актер так отзывчив, так чувствителен, так восхитительно и невозможно туг и узок.
Итан-Ерм положил ногу Тома себе на плечо, чтобы было удобнее вбиваться в тело англичанина, всё сильнее и сильнее, стараясь с каждым разом попадать по простате любовника. Его старания были вознаграждены стонами и вздохами. Краем замутненного сознания Ермунганд отмечает невероятную гибкость актера. Из него бы вышел отличный дракон. Змей чувствовал, что и он, и его любовник уже на грани, поэтому стал двигаться ещё быстрее в этой восхитительной глубине, резче, глубже, рукой обхватывая член англичанина, лаская его плоть в такт своим движениям. Они кончили одновременно, и Змей успел закрыть ладонью рот Хиддлсону, чтобы тот не перебудил соседей криками наслаждения. Устраиваясь рядом друг с другом, они какое-то время восстанавливали дыхание.
Они пролежали так ещё некоторое время, пока Хиддлсон не заметил, что его змей уже мирно заснул.
И тут на Тома нахлынули отчаяние и досада, вызванные пережитыми воспоминаниями прошлого и эмоциями нынешнего.
"Ты никогда не будешь полностью моим, - с грустью думал Хиддлсон, обнимая дремлющего рядом Ермунганда, - никогда не будешь столь верен, как был верен да Винчи, и с такой же бережностью и теплом относится к нему, как к детям. И вряд ли ты будешь помнить меня, как помнишь Адама. Я для тебя всего лишь временный любовник".
От досады актеру хочется разбить стену, но он понимает, что сил для этого слишком мало. И тогда приходит понимание того, что, возможно, он, Том Хиддлсон, сможет стать лучшим бойцом и любовником.
Стягивая с кровати одеяло, Том укрывает им себя и Итана, в то время как сам змей, раскрыл крылья и словно щитом, закрывает актера.

Утро принесло тревогу и усталость. Ермунганд не смог найти Кемаля. Юноши не было ни в номере, ни на съемочной площадке его мало кто видел. И только к вечеру Ермунганд нашел-таки сына, но тот оказался избит.
Змей стал выспрашивать, что случилось, кто его побил, но Кемаль отмахнулся, аргументировав, что не сопляк и, возвращаясь в отель, попал в переделку. Но припугнул бандитов, показав коготки и зубки во рту до ушей.
Ермунганду пришлось поверить сыну на слово, но он все равно чувствовал, что что-то не чисто. И опасения подтвердились через несколько недель.
Изобретательный и светлый юноша серел день ото дня. И, что было самым страшным для отца, Кемаль стал тощать. Не худеть, а именно тощать, как голодающие в Африке дети. А вскоре всплыла и ужасная правда.
А все началось с того, что Ермунганд увидел как Кемаля тошнит в туалете. Гладя сына по спине, змей помог ему привести себя в порядок, после чего Кемаль признался в своей беременности и рассказал о том, что произошло на конференции. О том, что боялся признаться отцу, опасаясь,что он уничтожит нерадивого сына.
Но Ермунганд убедил Кемаля, что он не смог бы даже помыслить о том, чтобы причинить кому-то из своих детей вред, и, что бы ни случилось, они вместе справятся со всеми бедами. А тот меценат умрет медленной и ужасной смертью, пусть только Кемаль попросит.
Наверное, в тот момент в душе и сердце змея что-то заклинило. Таким ледяным и замкнутым Хиддлсон не помнил его даже при первой встрече.
Змей запретил Кемалю работать на площадке, и с того дня выматывался за четверых, так что у вечеру он просто вваливался в свой номер и засыпал чуть ли не на пороге, не до конца сняв с себя "образ" Кемаля. Так что актер периодически вздрагивал, видя блондина Итана с трехдневной светлой щетиной.
Сам же Кемаль к окончанию съемок Генриха превратился в скелет, обтянутый кожей с большим животом. Зрелище, честно говоря, было страшным. Хоть Змей и кормил сына за троих, чтоб хоть как-то вернуть его в прежнюю форму, но от страха за жизнь сына и ребенка Ермунганд сходил с ума и просто на стены лез. Перед выездом домой Семпфер выпил целую банку успокоительного, и актер уже было испугался, что он отравился, но Итан, к удивлению, лишь успокоился и всю дорогу не спускал спящего сына с рук.
Уловив момент на подъезде к Закрытому Театру, Хиддлсон горячо поцеловал змея, стараясь показать то, что он всегда будет с ним, и никогда не бросит.