О страсти, об идеалах – и тут же о ласковых именах, о стыде, о глубоких чувствах – и о том, что от любви не помогает… Мы выбрали 13 цитат о любви из русской литературы – классической и современной. Любить по-русски – как это?
ЕВГЕНИЯ ПИЩИКОВА О ЛЮБОВНОМ СЛОВАРЕ:
«За «человечек» сразу надо убивать; «человечек», «зая» и «киса» – страшные слова, «вуду-имена», которые в секунду расчеловечивают того, кого так обозвали, – сразу уваливают живого, отдельного человека в какую-то чёрную братскую яму, в коллективный ров, где нет ничего своего, ни единой личной подробности – ни горки, ни снега, ни дохлой жабы у калитки, ни детства, ни первого взрослого белья, ни даже первого мобильного телефона и первого селфи в примерочной».
НИКОЛАЙ КАРАМЗИН О ТОМ, ЧТО ОПАСНО ДЛЯ ЛЮБВИ:
«Кто знает сердце своё, кто размышлял о свойстве нежнейших его удовольствий, тот, конечно, согласится со мною, что исполнение всех желаний есть самое опасное искушение любви».
АНДРЕЙ НАВРОЗОВ О ТОМ, НА ЧЁМ ДЕРЖИТСЯ СТРАСТЬ:
«Любая страсть… на неравенстве и держится, неравенством окормляется и крепится».
АЛЕКСАНДР БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ О МУДРОСТИ ЛЮБВИ:
«Пусть кто хочет говорит, что любовь есть безумие, – по-моему, в ней таится искра высокой премудрости. В ней мы испытываем по чувству то, к чему приводит нас впоследствии философия по убеждению. Каким благородным доверием, какою чистою добротою бываем мы тогда переполнены: в каждом человеке находим тогда друга, в милом цветке, в тихом кустарнике – родного; мы считаем людей и верим себя самих лучшими, и точно были бы таковыми, если б это умиление, творящее около нас новый мир и украшающее старый, было прочнее, постояннее. Разница только в том, что философия исторгает человека из общей жизни и, как победителя, возвышает над природою; а любовь, побеждая его частную свободу, сливает его с природою, которую он, одушевляя, возвышает до себя».
АЛЕКСАНДР ГЕРЦЕН О МИНУТАХ ПОЛНОЙ СИМПАТИИ:
«Это святые минуты душевной расточительности, когда человек не скуп, когда
он всё отдаёт и сам удивляется своему богатству и полноте любви. Но эти минуты
очень редки; по большей части мы не умеем ни оценить их в настоящем,
ни дорожить ими, даже пропускаем их чаще всего сквозь пальцы, убиваем всякой
дрянью, и они проходят человека, оставляя после себя болезненное щемление
сердца и тупое воспоминание чего-то такого, что могло бы быть хорошо,
но не было. Надобно признаться. Человек очень глупо строил свою жизнь:
девять десятых её проводит в вздоре и мелочах, а последней долей
он не умеет пользоваться».
МАРИЯ ГОЛОВАНИВСКАЯ О ГЕОМЕТРИИ РУССКОЙ ДУШИ:
«Жизнь и чувства в русском мире ортогональны: жизнь умирает
в чувствах, а чувства в жизни».
* Ортогональный – расположенный под прямым углом. Перпендикулярный.
Толковый словарь Ефремовой (Русский язык, 2000).
МАРИЯ ГОЛОВАНИВСКАЯ О СТЫДЕ В ЛЮБВИ:
«Дети, ещё не ведавшие страсти, твёрдо усвоили лексикон страдательности
и иррациональности из школьных хрестоматий по литературе. Они поняли,
что в любви объясняются, признаются, предварительно намучавшись,
а не деловито ставят в известность. Объясняются — потому что в ней всё
непонятное, а признаются — потому что за ней спрятаны стыд,
срам, грех и преступление.
Почему стыдно — вопрос, и детям объяснить трудно, но мы понимаем:
в любви признаваться страшно, мучительно и стыдно именно потому,
что почувствовавший любовь ополовинивается, осознает себя
самонедостаточным, недочеловеком, калекой, без другого он лишь ½, ему
нужна половина до целого. Он и есть пол, свой пол (называемый ещё
по русски срамом и стыдом). Русское слово «пол» и произошло от слова
«половина». Пол — это как раз линия отрыва, то, что об этом напоминает.
Точно о том же трактует и слово sex, родственное слову «секатор»
или «сектор». Секс у человека — это то место, где его отрезали и через которое
он может обрести целостность. Говоря о своей любви, люди обнажают
свой пол в широком смысле слова, даже герои русской классики, совсем
уж бестелесные, и те страшно стыдятся своих признаний, как стыдились
бы оскорбительной для другого собственной наготы.
МИХАИЛ САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН ОБ ИДЕАЛАХ:
«Истина, добро, красота — вот триада, которая может до краёв переполнить
существование человека и обладая которой он имеет полное основание
считать себя обеспеченным от всевозможных жизненных невзгод.
Служение этим идеалам даёт ему убежище, в котором он укроется от лицемерия,
злобы и безобразия, царствующих окрест. Для того и даются избранным
натурам идеалы, чтоб иго жизни не прикасалось к ним. Что такое жизнь,
лишённая идеалов? Это совокупность развращающих мелочей, и только».
АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ О РОМАНТИЗМЕ:
«Заметим, что психологически, вернее всего, романтизм рождается при
отверженности или замедлении достижения объекта желания. Область мечтаний
и прочих отвлеченных рассуждений, вызванных отложенной или отринутой
связью, погружена в бесплодное поле смыслов, рождаемых загадкой, производящих
фантом. Отсюда берутся образы Прекрасной Дамы, Софии, Лилит и других
властных символов женственности — разной нравственной ориентации,
но рождённых одной общей категорией: отверженностью того,
кто обречён им поклоняться».
АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ О ТОМ, ЧТО НЕ ПОМОГАЕТ ОТ ЛЮБВИ:
«Когда то в юности в нашей мальчишеской компании возникла утешающая
формула: “Чуваку баба не дала, а он в дурдом попал”. Мы использовали её как
мантру, должную исцелить несчастье юношеской любви — того типа, что
погубила Митю из бунинской “Митиной любви”. Действенна эта формула была
не более аспирина при чесотке. “Но лучше уж так, чем никак”, — как однажды
моего друга юности утешила ялтинская проститутка, приоткрывшая ему
нехитрые тайны телесной нищеты».
АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ ОБ ОБЪЯТИЯХ:
«Что происходит при первом объятии предполагаемых возлюбленных?
Правильно: и он, и она слышат запах друг друга — запах дыхания, запах тела.
После объятия они перестают говорить на человеческом языке и
начинают говорить на языке физиологии — феромонов или чего угодно,
но только язык этот не человеческий».
ЛЕВ ТОЛСТОЙ О НАСТОЯЩЕМ ЧУВСТВЕ:
«Князь Андрей держал её руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе
прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней
поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской
и детской слабости, был страх перед её преданностью и доверчивостью,
тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею.
Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде,
было серьезнее и сильнее».
ЛЕВ ТОЛСТОЙ О ЛЮБВИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ И БОЖЕСКОЙ:
«Да, любовь (думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит
за что-нибудь, для чего-нибудь или почему-нибудь, но та любовь, которую
я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и всё-таки полюбил его.
Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой
не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних,
любить врагов своих. Всё любить — любить Бога во всех проявлениях.
Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно
любить любовью Божеской. И от этого то я испытал такую радость, когда я почувствовал,
что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… Любя человеческой любовью,
можно от любви перейти к ненависти; но Божеская любовь не может измениться.
Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души».
Из антологии «Уроки русской любви»: 100 любовных признаний из великой
русской литературы. Составитель Мария Голованивская (АСТ, CORPUS, 2015).
Источник -https://e.mail.ru/message/14244193930000000520/
