 [показать]
«Выглядит он, как молодой Рудольф Нуреев, а поет,
как Павел Лисициан», — написал английский оперный
критик Алан Блайт, увидев Дмитрия Хворостовского
в 1989 году на конкурсе «Певец мира» в Кардиффе.
Это была высшая похвала: невозвращенец Нуреев
числился тогда эталонным танцовщиком, а виртуозный
Лисициан, в 1960-м первым из отечественных певцов
после Шаляпина выступивший на сцене
Метрополитен-опера, — примерным русским вокалистом.
Рослый и атлетичный Хворостовский — тогда ему
было двадцать шесть — вышел на сцену во фраке,
купленном в долг, спел на чистейшем итальянском
Генделя с Верди — и победил. После первого тура
у него уже был западный профессиональный агент,
на следующий день после финала — контракт
со звукозаписывающим гигантом Philips.
Дебюты в Лондоне, Нью-Йорке случились в течение
года. Так началась самая стремительная карьера
в классическом вокале последнего двадцатилетия.
В 1991 году, сняв Хворостовского в черной коже
и с прищуром Марлона Брандо, американский
журнал People так и формулировал: настоящая
рок-звезда.
«Не много в современной опере таких ярких артистов,
хотя сейчас опера помолодела, певцы стали
сексуальными, подтянутыми, медийными. Роскошный
голос, блестящая техника и актерский талант:
Дмитрий задал новые стандарты исполнения»,
— говорит о коллеге и друге Анна Нетребко.
Хворостовский пел с ней десятилетие назад
в «Войне и мире» в Метрополитен-опера.
И он же станет ее первым Онегиным: в апреле
в Вене русская примадонна исполнит свою
первую в карьере Татьяну.
В англоязычной прессе его называют, употребляя
определенный артикль, обозначающий
исключительность: The Russian Baritone.
Образцовый Евгений Онегин, князь Елецкий
из «Пиковой дамы», Болконский в «Войне и мире»,
Хворостовский не просто царит в русском
репертуаре, хотя и обращается к нему теперь
все реже: он давно уже вердиевский баритон
мирового уровня, одинаково убедительный
почти во всем спектре, от трогательного компримарио
Жермона-отца в «Травиате», коронной партии
Лисициана, до трагических Риголетто и
Симона Бокканегры, главных героев одноименных опер.
При этом Хворостовский совершает регулярные и
масштабные экскурсы в прочие вокальные сферы.
Исполняет барочные арии и русские романсы, песни
из репертуара Марка Бернеса и Иосифа Кобзона.
В Юрмале на «Новой волне» спел шлягеры,
специально созданные для него Игорем Крутым, —
даже записал на один клип в духе Леди Гаги.
Восьмого декабря в мировых кинотеатрах
(в Москве — в «35 мм») в рамках проекта
The Met: Live in HD будут транслировать в
прямом эфире золотую оперу Верди «Бал-маскарад»,
новую постановку Метрополитен-опера. Хворостовский
будет петь в ней партию Ренато, уязвленного мужа,
ставшего злодеем. Это его третья за год премьера
в Метрополитен: зимой прогремела «Эрнани», весной
«Травиата». Дальше, в феврале, — возобновление
«Дона Карлоса» в той же Метрополитен, в апреле
— «Евгений Онегин» с Нетребко, а еще концерты
в Карнеги-холле в Нью-Йорке, в Мюнхене, в
Кремлевском дворце в Москве.
— Мне пятьдесят, жизнь для баритона только
начинается. Да и в личном смысле дальше будет,
думаю, лучше. Я помню и свое двадцатилетие,
и тридцатилетие. Было много вопросов и очень
мало ответов. Неуверенность, боязнь восполнялись
петушиной смелостью, пафосом. Сейчас я учусь
чувствовать себя свободным, наслаждаться жизнью.
Не только работать, но и получать удовольствие
от того, что делаю. Этому я никогда не учился,
а вот сейчас хочу. Мои обращения к эстраде,
к легким жанрам — часть этого. Я всегда шел
своим путем, рушил стереотипы, мог нравиться
или не нравиться, делать ошибки — но это были
мои ошибки и мои победы. Карузо тоже пел
песенки, написанные современниками. Весь вопрос,
как их исполнять.
На концертах он в открытую заигрывает с публикой
и партнерами. Однажды, исполняя в Альберт-холле
куплеты Эскамильо из «Кармен», в финале арии вдруг
выхватил из-за пазухи — не ради драматического
эффекта, а просто чтобы поприветствовать зрителей —
британский флаг и стал размахивать им в такт, держа
при этом ноту. Или взять его «дуэли» с дирижерами,
о которых певец сейчас рассказывает смеясь:
— Бывает, пою несколько фраз в произведении на
одном дыхании. Это тяжело: наступает гипоксия.
А дирижер подстраивает оркестр под мой темп,
играет все медленнее и медленнее. В следующий
момент у меня уже глаза начинают из орбит вылезать
от длительности нот. Есть один дирижер, который
в такие моменты смотрит мне прямо в глаза из ямы
и улыбается. А меня потом тонкие ценители
музыкальной классики вроде вас спрашивают,
что же это я так медленно пою, не по партитуре.
С внешним видом у Хворостовского теперь тоже
свободные отношения. На съемку для VOGUE,
например, он приезжает в майке с глубоким вырезом,
в котором виден медальон — парящий орел на
цепи, сверху — джинсовый полосатый жилет,
венчают образ красные солнцезащитные очки
(«купил в Токио»). Фраков от Зайцева Хворостовский
давно уже не носит. Чаще предпочитает выступать
во френче с воротником-стойкой или
деконструированных мягких пиджаках, вместо
бабочки — распахнутый ворот. А то и просто выходит
к публике в рубашке, как Ив Монтан.
— Галстуки я и в школе не любил. Когда-то раньше,
когда был такой пухленький, одевался в Armani.
А теперь мне стал нравиться Ermanno Scervino.
Еще Dolce & Gabbana, Gucci, Balmain. Концертные
костюмы мне сделали московские ребята из Freshart.
Что вы улыбаетесь? Они стараются быть ни на кого
не похожими, а такое я двумя руками поддерживаю.
Я сам такой.
У него каменные бицепсы и грудная клетка культуриста.
По утрам, если вечером нет выступлений, певец ходит
в спортивный зал. Приседает с гантелями, делает
жим от груди — может поднять штангу в сто сорок
килограммов. Хорошо плавает вольным стилем.
Неужели даже в этом он не хочет плыть по течению?
Раньше считалось, что спорт для певцов — табу, и уж
тем более тяжелая атлетика: вредно для певческих
мышц. Зачем превращаться в Конана-варвара, если
и так секс-символ?!
— Смотрите, я ведь лучше всех в мире пою, да? —
смеется Хворостовский. — Значит, для голоса не
вредно. А если серьезно, очень много моих более
молодых коллег в оперном мире сейчас занимаются
спортом. У меня, например, нет цели сильно
раздаваться в плечах, потому что, видите, и так уже
проблемы с костюмом. Но так я чувствую себя в тонусе.
Разве плохо, когда у тебя много сил и энергии!
Обычно оперные певцы после каждого спектакля
теряют несколько килограммов. А я, когда пою,
мало потею, даже если одет в тяжелый сценический
костюм. Мышечная масса помогает. В «Риголетто»
три часа хожу и пою полусогнутый, из-за горба.
Раньше спина болела после спектакля, теперь
гораздо меньше.
Еще в позапрошлом году Хворостовский открыл
для себя моржевание.
— После спектакля зимой — ну, правда, в Нью-Йорке,
но все равно минусовая температура — плавал в речке.
И абсолютно не болел. Никак на голосе не сказалось.
В детстве я был болезненным ребенком, худеньким.
С возрастом понял, что нужно владеть и своим духом,
и телом. Короче, владеть собой.
Он задумывается, когда я спрашиваю, откуда же
родом эти его сила и желание бороться с
предрассудками.
— Из детства, — отвечает после паузы.
Пиджак, брюки и водолазки, все Prada. На моделях
слева направо: замшевое платье, A La Russe
Anastasia Romantsova; золотые серьги c бриллиантами,
Graff. Шелковые топ и юбка, Valentin Yudashkin; золотые
серьги с бриллиантами, De Grisogono. Кружевное платье
Отец Хворостовского был инженером-химиком, обожал
петь и аккомпанировал себе на фортепиано, мать
работала гинекологом. В три года Дмитрий начал отцу
подпевать, в семь был отдан в музыкальную школу
в класс фортепиано. Подростком, будучи большим
поклонником рока, чуть было не бросил академические
штудии — стал клавишником и фронтменом группы
«Радуга». Играли в ресторанах и клубах Красноярска
всё — от диско до регги.
Как и подобает рокеру, Дмитрий был, по его словам,
слишком буйный. Дрался так, что нос сломан в
нескольких местах. Уходил в загулы. Привычки не
изменились, даже когда он бросил «Радугу», поступил
в музыкальный институт, еще студентом стал солистом
Красноярского театра, в двадцать лет получил от
местного крайкома партии квартиру, а вскоре после
победы в Кардиффе переехал в Москву.
— Моя московская квартира в начале девяностых
была одним из самых бойких мест. Заходили
совершенно посторонние люди, которых я даже
не помнил. Сплошной загул. Было трудно от всего
этого отстраниться. В середине девяностых мне
предлагали на Западе стать лицом водки «Столичная»,
я отказался: посчитал, что стыдно еще и рекламировать
это. В общем, родители настрадались. Всю жизнь я им
что-то доказываю. Интересно, что это не прошло,
наоборот, превратилось в навязчивую идею.
Недавно, например, родители были на моем
«Симоне Бокканегре» в Вене. Я в тот день заболел
так, что вообще хотел прервать спектакль.
В антракте меня уговорили продолжать, в общем,
допел до конца. Родители были удручены, хотя из
зрителей никто ничего не понял: ну пел и пел.
Через несколько дней я выздоровел и хорошо спел
последнего своего Симона. Мама после спектакля
подошла ко мне и говорит: «Да, Дима, ты
реабилитировался за это свое кхе-кхе в прошлый раз!»
Понимаете?
Хворостовский совсем не пьет уже десять лет, не курит.
А в рекламе все-таки снялся — итальянского шоколада
Ferrero Rocher. Ролик крутили весной: Хворостовский
съедает конфету и выдает на-гора куплеты Эскамильо.
Тонко чувствующие получили еще один повод уколоть
певца.
— Да я всегда любил эти конфетки! — объясняет
Дмитрий без тени смущения. — Я сладкоежка.
— Певцам же шоколад нельзя! — удивляюсь я.
— Опять вы со своим «нельзя-можно». Можно,
если осторожно.
Демоны прошлых лет помогают ему петь так, как он
поет, говорит Хворостовский. И благодарит за поднятую
острую тему:
— Надо бы перечитать «Гойю» Фейхтвангера.
О дьяволе, с которым борется артист. Он в каждом
из нас, и чем больше талант, тем больше дьявола.
В Красноярске в институте искусства у нас было
такое задание — публичное одиночество.
Требовалось делать на публике то, что бы мы делали
наедине с самими собой. Это было неприятно и
трудно, практически невыполнимо. Но когда пошли
мои первые конкурсы, я чувствовал себя на сцене
королем. И до сих пор до выхода на сцену я могу
сомневаться, мне бывает даже плохо от нервов.
Но, ступив на сцену, преображаешься тут же.
И когда уже ты дошел до этого уровня, как звучит
твой голос — не самое важное.
В 1994 году Хворостовский переехал на постоянное
место жительства в Лондон, купил пятиэтажный
дом. Тогда певец был женат на Светлане, артистке
кордебалета, с которой познакомился еще студентом
в Красноярском театре оперы и балета. Когда
началась международная карьера мужа, Светлана
завершила свою, в 1996 году родились близнецы
Александр и Данила. В 2001-м пара развелась.
С нынешней женой, полуфранцуженкой-
полуитальянкой родом из Женевы, кудрявой
брюнеткой Флоранс Илли Хворостовский уже
четырнадцать лет. Познакомились на сцене.
Дмитрий пел в женевском театре одного из первых
своих Дон Жуанов, «в провинции — чтобы никто
не слышал и не видел, как говорят, try out».
Меццо-сопрано Илли исполняла партию подружки
Дон Жуана.
— Я увидел девушку невероятной красоты.
Тогда я еще пытался спасти свой прежний брак,
в общем, держал себя сильно в руках, очень сильно,
— Хворостовский натурально заключает себя в
железные объятия. — А тут мы по воле режиссера
должны были целоваться на сцене. И я ей говорю
на репетиции: «Я женат, двое детей...» А она:
«Ну и что?» Все было понятно с первого мгновения.
В 2003 году у пары родился сын Максим, еще через
четыре года дочь Нина. Жену Хворостовский зовет
на русский манер Флоша и показывает сейчас
их фотографии с последнего семейного отдыха на
озерах штата Нью-Йорк.
Выйдя замуж за Дмитрия, Флоранс тоже оставила сцену.
Спрашиваю, как она относится к его статусу
секс-символа.
— Флоранс очень умная женщина. Я читал
интервью какого-то заслуженного человека.
И там была одна интересная фраза: «Я нахожусь
в прекрасном возрасте, когда у меня уже нет
конфликта с тестостероном. Вся моя карьера
прошла под его знаком, а сейчас я остыл и могу
заниматься исключительно тем, что мой ум
позволяет мне делать». Раньше или позже
любой конфликт с тестостероном заканчивается,
самец должен уйти. Правда, хотелось бы,
чтобы позже.
Не скучает ли он по России, то скитаясь по друзьям,
то возвращаясь домой, который теперь в викторианском
особняке на юге Лондона?
— Никакой ностальгии нет, с русскими в Лондоне
не вижусь. У меня в саду растет береза, но и пальма
тоже есть. Ностальгия у меня по временам. Есть
фотография, сделана на Енисее, когда я гостил у
Виктора Астафьева в селе Овсянка. Ну, что еще.
Мои дети говорят по-русски, жена тоже, я ее приучил.
Этого достаточно.
И даже лучшие театры страны не могут убедить его
вернуть московскую прописку.
— Я юношей, второкурсником, попал в советский театр,
с этой его системой репертуарной, где каждый ждет
своей очереди. Они же все там как пауки в банке:
сильный пожирает слабых. Друзья становятся недругами
— зачем мне это нужно?! Я прекрасно живу как
свободный художник, люблю и уважаю всех. Кому
надо — помогаю, недругов не замечаю. Никто меня
не волен ни заставить, ни упрекнуть. Я получил то,
к чему всю свою жизнь стремился. Нет, меня никогда
не покидало ощущение, что я любимый и желанный
в своей стране. Просто мои творческие интересы
не принадлежали России. После победы на конкурсе
Глинки, еще до Кардиффа, я получил от Большого
театра предложение перейти из Красноярска, где я
уже был солистом, в их стажерскую труппу.
Я отказался. Александр Лазарев, тогдашний главный
дирижер, обещал меня приглашать, но ни разу
не пригласил. После этого руки у меня были развязаны.
Через три дня Дмитрий Хворостовский появляется на
сцене Большого зала Консерватории — лучезарный,
сиятельный, в черном смокинге с широкими лацканами,
расшитыми мелкими стразами. Концерт пора начинать,
но партер еще не полон, зрители продолжают
рассаживаться. Хворостовский стоит несколько минут,
созерцая Москву, как булгаковский Воланд на
Воробьевых горах. А потом, не дождавшись тишины,
начинает петь...
|
|
|
|
|
|
|
|
