05/12/2014
Ниже приведено выступление, подготовленное для дискуссии на тему «Россия в глобальном контексте», которая прошла 1 декабря в Нью-Йоркском университете при спонсорской поддержке Центра современных российских исследований им. Джордана (Jordan Center for Advanced Russian Studies) и Советом по этике в международных делах им. Карнеги (Carnegie Council for Ethics in International Affairs).

Я полностью согласен с нашим первым послом в России Джеком Мэтлоком (Jack Matlock), с бывшим послом Британии в России Тони Брентоном (Tony Brenton), с бывшим послом Канады в России и на Украине Крисом Уэстдалом (Chris Westdal), с бывшими канцлерами Германии Герхардом Шредером и Гельмутом Шмидтом, а также с бывшим президентом Чехии Вацлавом Клаусом.

Конфликт на Украине — конфликт между коренными группами населения, у которых очень разное представление о том, что значит быть украинцем. Это война за украинское самосознание.

Для самых западных регионов (Галиция) быть украинцем — значит подавлять русскую культуру, чтобы вместо нее могла процветать украинская культура. Там создание Украины, являющейся полной противоположностью России, обычно считается «цивилизационным выбором» в пользу Европы.

Для восьми русскоязычных областей на востоке и юге Украины (которые я называю Другой Украиной) быть украинцем значит быть представителем отдельного народа, который, тем не менее, очень близок к России. Эти украинцы не хотят присоединяться к России, но они не желают, чтобы их силой заставляли отказываться от русской культуры, дабы считаться верными своей стране украинцами. Они не согласны с мыслью о том, будто нужен какой-то цивилизационный выбор. Но если их заставят выбирать между Украиной в составе НАТО или ЕС и Украиной в союзе с Россией, они отдадут предпочтение России в соотношении два к одному.

Следовательно, в своей основе это конфликт из-за того, быть Украине монокультурной или мультикультурной нацией, и мир там не воцарится до тех пор, пока украинская политика не будет приведена в соответствие с культурными реалиями страны.

Почему сейчас?

Более двух десятилетий эти две версии национальной самоидентификации по региональному признаку с трудом, но сосуществовали, по очереди ставя у власти своих президентов и препятствуя работе парламента, чтобы противоположная сторона не реализовала по максимуму свою политическую повестку.

Такая тупиковая ситуация исключала проведение реформ — это верно, но это был такой украинский способ предотвращения гражданской войны, которая, как считали многие, обязательно разразится, если одна из сторон будет полностью доминировать, превратив собственное представление об украинской идентичности в экзамен на гражданскую лояльность.

Многие украинцы полагают, что именно так и произошло 22 февраля 2014 года. Свержение Януковича они расценили как нарушение хрупкого политического равновесия между Галицией и Донбассом, а поэтому посчитали его прямой угрозой ключевым интересам русскоязычных украинцев. В начале мая на Донбассе был проведен социологический порос, и две трети респондентов заявили, что считают Майдан «вооруженным свержением власти, организованным оппозицией при содействии Запада».

В тот же день три тысячи местных руководителей из восточных и южных регионов собрались в Харькове и проголосовали за взятие политической власти в этих областях в свои руки, пока в Киеве не будет восстановлен «конституционный порядок».

Крымский парламент пошел еще дальше и попытался исправить старую ошибку, какой он посчитал отмену конституции 1992 года. Он созвал референдум о предоставлении Крыму большей автономии в составе Украины. Киев в ответ отправил в отставку министра обороны и отдал армию в прямое подчинение новому исполняющему обязанности спикера и президента Александру Турчинову, который попытался заменить в Крыму местных армейских командиров и сотрудников спецслужб.

Крымские власти обратились за помощью в обеспечении безопасности к российскому Черноморскому флоту, дислоцирующемуся в Крыму. Сославшись на угрозу гражданам России, военнослужащим и проживающим в Крыму соотечественникам, Путин получает полномочия на использование на Украине российских войск. Спустя неделю проводится референдум, и вынесенный на него вопрос меняется с автономии в составе Украины на отделение с намерением присоединиться к России. Остальное, как говорится, история.

Такой же сценарий начинает разворачиваться на Донбассе, однако там Россия действует иначе.

Во-первых, она дистанцировалась от повстанцев и выступила против проведения референдума о предоставлении региону большей автономии в составе Украины (не об отделении) — хотя повстанцы все равно его провели.

Во-вторых, проведя в феврале военные учения, Россия в конце апреля объявила о возвращении войск в казармы, когда Киев начал на востоке свою военную кампанию.

И наконец, после избрания Порошенко, когда украинская военная кампания на востоке начала набирать обороты, Путин попросил парламент отозвать его полномочия по применению войск за пределами России.

Поэтому я не верю в то, что стратегия России направлена на дестабилизацию Украины. Ей уже приходится принимать у себя полмиллиона беженцев. Усиление нестабильности приведет лишь к экономическому краху, к несостоятельности государства и к новым миллионам беженцев. Я полагаю, что России нужна стабильная Украина, которая сможет вернуть ей 30 миллиардов долларов долга — частного, корпоративного и государственного.

Но Россия совершенно не согласна с Западом в том, как можно добиться этой стабильности.

Запад нисколько не беспокоят культурные различия на Украине и то, как они влияют на политику. Он полагает, что если удастся перебороть коррупцию, экономика начнет развиваться, и культурные разногласия просто исчезнут.

С другой стороны, Россия видит, что на Украине глубоко расколотое в культурном плане общество. Такой раскол подпитывает коррупцию, что ведет страну в политический тупик. Следовательно, мир и стабильность требуют легитимизации этих культурных различий.

Это немного отличается от той точки зрения, которую я высказал в самом начале — что мир и стабильность зависят от приведения украинской политики в соответствие с реальностью. На самом деле, добиться этого можно двумя способами.

Первый способ — создать на Украине культурный плюрализм, при котором меньшинства получат равные со всеми права в рамках украинской политической самоидентификации. На самом деле, именно такому решению отдает предпочтение Россия и русскоязычное население Украины.

Второй — создать однородную в культурном плане Украину, где меньшинства получат подчиненный статус и будут лишены политических возможностей изменить такое положение вещей.

Вариант с культурным плюрализмом был отвергнут президентом Порошенко и большинством новоизбранного украинского парламента. А из-за событий этого года монокультурный вариант получил новую путевку в жизнь.

Причины очевидны. Сейчас под контролем правительства стало на шесть миллионов меньше русскоязычных украинцев. Это 28-процентное сокращение русскоязычного населения Украины (не считая беженцев).

Более того, поскольку военный конфликт носит ярко выраженный локальный характер, русскоязычная Украина потеряла 43% своего ВВП и 46% экспортного потенциала. У доминировавших когда-то русскоязычных регионов больше нет того богатства и политического влияния, которое помогало им строить национальную политику в благоприятном для себя русле.

Последние парламентские выборы демонстрируют новый расклад сил. Потеря избирателей на Донбассе и в Крыму, а также 17-процентное снижение явки в остальных русскоязычных регионах страны наряду с 3-процентным увеличением явки в Галиции привело к тому, что 90% мест по партийным спискам получили партии, выступающие за украинское культурное превосходство.

Сможет или нет добиться успеха монокультурный подход в украинской политике, скорее всего, будет зависеть от того, как страна станет обращаться со своим русскоязычным меньшинством, которое почти при любом сценарии будет составлять треть населения.

Многие выдающиеся ученые говорят, что русскоязычное население надо будет перевоспитать, дабы оно больше ценило свою подавленную украинскую идентичность. Профессор Донецкого университета Елена Стяжкина называет этот процесс «позитивной, мирной колонизацией».

Но для достижения такой цели Киеву придется навязывать этим регионам новую политическую и экономическую элиту, как это делал Север на Юге после гражданской войны в Америке. На самом деле, в парламентских соглашениях, подписанных 21 ноября, одним из ключевых положений является перераспределение военных сил для обеспечения «постоянного военного присутствия на востоке».

Как и на американском Юге, узаконенное подчинение меньшинства может породить субкультуру недовольства в отношении «оккупантов», результатом чего станет появление нелиберальной демократии.

Что теперь?

Наше сегодняшнее отношение к Украине напоминает мне Соломонов суд. Но вместо того, чтобы вести себя как мать, которая отдает свое дитя ради его спасения, Запад и Россия ведут себя как женщина, согласившаяся, чтобы ребенка разрубили на куски, лишь бы не отдавать его.

В действительности у нас двоякие интересы на Украине. Первый — это добиться существования жизнеспособной Украины. Второй — чтобы Украина не была предметом разногласий между Россией и Западом.

Оптимальный шанс на сохранение Украины в ее нынешних границах — это программа восстановления, выходящая за рамки самых смелых мечтаний Джорджа Маршалла (в период с 1948 по 1951 год США предоставила Европе товаров и услуг на 13 миллиардов долларов, что в сегодняшних ценах составляет около 90 миллиардов). Программа таких масштабов потребует объединения ресурсов России, ЕС и США, а также международных организаций, чтобы они работали совместно на протяжении многих лет.

К сожалению, шансов на реализацию такой программы просто нет, в основном из-за того, что это станет признанием очевидного — важности России в сохранении мирового порядка. Многие сейчас называют это «поощрением Россия», хотя это — обычный здравый смысл.

Мне кажется, что нам придется расплачиваться за нашу недальновидность до конца этого столетия. На ум приходят два возможных последствия.

Первое, это крах Украины как государства, поскольку страна сегодня раскалывается на те самые сферы влияния, против которых столь пламенно выступают политические лидеры.

Второе последствие я бы назвал Великим сдвигом на восток. Под этим я подразумеваю то, что Россия будет обращать больше внимания на свое азиатское достояние и наследие, которое сегодня находится в небрежении. Многие геостратеги предупреждают западных лидеров о недопустимости такого сдвига и требуют, чтобы они сделали все возможное для привязки российских интересов к Европе. Нет сомнений, что многие из них помнят знаменитое высказывание Дмитрия Менделеева о том, что «мощь России Сибирью прирастать будет».

Я опасаюсь, что при нынешней политике Запад в 21-м веке может добиться осуществления этого пророчества.

Николай Петро — профессор политологии, работающий в Университете Род-Айленда (University of Rhode Island). Недавно он вернулся из годичной научной командировки в Одессу. Его взгляды не отражают позицию Госдепартамента.
Оригинал публикации: The Real War in Ukraine: The Battle over Ukrainian Identity
| InoSMI on Facebook
Оригинал статьи
The following were remarks prepared for a panel on “Russia in the Global Context,” held at New York University and jointly sponsored by the Jordan Center for Advanced Russian Studies at NYU and the Carnegie Council for Ethics in International Affairs, December 1, 2014.

I quite agree with Jack Matlock, our first ambassador to Russia, with Tony Brenton, Britain’s former ambassador to Russia, with Chris Westdal, Canada’s former ambassador to Russia and Ukraine, and former German chancellors Gerhard Schroeder and Helmut Schmidt, and Vaclav Klaus, former president of Czech republic.

The conflict in Ukraine is a conflict among indigenous communities that have very different ideas of what it means to be Ukrainian. It is a war over Ukrainian identity.

For the Westernmost regions (Galicia), being Ukrainian means suppressing Russian culture so that Ukrainian culture can thrive in its stead. Here, creating a Ukraine that is antithetical to Russia is commonly referred to as making a “civilizational choice” in favor of Europe.

For the eight Russophone regions of eastern and southern Ukraine (which I call the Other Ukraine), being Ukrainian means being a distinct nation that is still very close to Russia. These Ukrainians do not wish to join Russia, but neither do they wish to be forced to forsake Russian culture in order to be considered loyal Ukrainians. They do not accept the idea that there is any civilizational choice to make, but if forced to choose between a Ukraine in NATO or the EU and a Ukraine in alliance with Russia, they prefer Russia by a 2:1 margin.

At its core, therefore, this conflict is about whether Ukraine should be a monocultural or pluricultural nation, and peace is unlikely until Ukrainian politics are brought into conformity with the country’s cultural reality.

Why Now?

For more than two decades, these two regionally based versions of national identity managed a tense co-existence, alternating the presidency between them and thwarting the functioning of parliament in order to prevent the other side from implementing its maximum political agenda.

This gridlock prevented reform, it is true, but it was also Ukraine’s way of avoiding civil war, which many believed would erupt if one side were to dominate completely, and turn its definition of Ukrainian identity into a test of civic loyalty.

This is what many Ukrainians believe happened on February 22, 2014. Yanukovych’s ouster was seen as a violation of the delicate political balance between Galicia and Donbass, and, therefore, a direct threat to the core interest of Russophone Ukrainians. Two-thirds of Donbass residents surveyed in early May said they regarded the Maidan as “an armed overthrow of the government, organized by the opposition with the assistance of the West.”

The same day three thousand local officials from the eastern and southern regions gathered in Kharkov and voted to assume political control in their regions until “constitutional order” was restored in Kiev.

In Crimea, the regional parliament went even further and sought to redress an old grievance, the abrogation of its 1992 Constitution, by calling for a referendum on greater autonomy within Ukraine. Kiev responded by sacking Ukraine’s defense minister and putting the military under the direct command of the new acting speaker/president, Oleksandr Turchynov, who tried to replace local military commanders and security forces in Crimea.

Crimean authorities request the assistance of the Russian Black Sea Fleet stationed in Crimea in maintaining security. Citing the threat to Russian citizens, military personnel and compatriots in Crimea, Putin is given authority to use Russian troops in Ukraine. A week later the Crimean referendum is moved up, the question changed from autonomy within Ukraine to secession with the intent of joining Russia, and the rest is history.

The same scenario begins to unfold in Donbass, but there, Russia responds very differently.

First, it distances itself from the rebels and opposes their referendum for greater autonomy within Ukraine (not secession)—which the rebels go ahead with anyway.

Second, after holding military exercises in February, Russia announces the return of troops to their barracks in late April, after the beginning of Kiev’s military campaign in the east.

Finally, after Petro Poroshenko’s election, and just as the Ukrainian military campaign in the east expands, Putin asks the Russian parliament to rescind his authority to use troops outside Russia.

I, therefore, do not believe that Russia’s strategy aims at destabilizing Ukraine. It is already coping with half a million refugees. More instability will only produce economic collapse, a failed state and millions of refugees. What it wants, I believe, is a stable Ukraine that will be able to repay the 30 billion U.S. dollars it currently owes Russia in private, corporate and government debt.

But it disagrees strongly with the West about how stability can be achieved.

The West is not in the least bit concerned with cultural differences in Ukraine and how they affect politics. It assumes that if corruption is reduced, the economy will grow, and cultural divisions will simply fade away.

Russia, on the other hand, sees Ukraine as a culturally fragmented society. Corruption feeds on this fragmentation and leads to political gridlock. Peace and stability, therefore, require the legitimation of these cultural differences.

This is slightly different from the point I made at the outset, that peace and stability depend on bringing Ukrainian politics into conformity with cultural reality. There are actually two ways to do this.

The first is to forge a pluricultural Ukraine in which minority communities are given equal rights within the framework of Ukrainian political identity. This is actually Russia’s and the Russophone community’s preferred solution.

The second is to forge a culturally homogeneous Ukraine in which minorities are assigned a subordinate status and are politically powerless to change it.

The pluricultural option has been rejected by president Poroshenko and by the majority of the newly elected Ukrainian parliament. But, due to the events of this year, the monocultural option has gained a new lease on life.

The reasons are obvious. There are now six million fewer Russophone Ukrainians under Ukrainian government control. This is a 28 percent reduction of the Russophone population of Ukraine (not counting refugees).

Moreover, because the military conflict in so highly localized, compared to 2012, Russophone Ukraine has also lost 43 percent of its GDP and 46 percent of its export capacity. The once-dominant Russophone regions no longer have the wealth or political influence to sway national politics in their favor.

The latest parliamentary elections demonstrate the new correlation of forces. The population loss in Donbass and Crimea, combined with a 17 percent decrease in voter turnout in the rest of Russophone Ukraine, and a 3 percent increase in voter turnout in the three Galician regions, resulted in 90 percent of party list seats going to parties that advocate for Ukrainian cultural supremacy.

Whether or not a monocultural approach to Ukrainian politics can succeed will likely depend on how it treats its Russophone minority, which, in almost any scenario, will still constitute a third of the population.

Many prominent intellectuals have said that Russian speakers will need to be reeducated into a proper appreciation of their suppressed Ukrainian identity, a process that Donetsk University professor Elena Styazhkina calls “positive, peaceful colonization.”

To accomplish this, however, Kiev will have to impose a new political and economic elite in the region, just as the North did in the South after the American civil war. Indeed, the Parliamentary accords signed on November 21 contain, as one of their key provisions, military redistricting to ensure “a permanent military presence in the East.”

And, just as it did in the American South, institutionalized subordination of the minority is likely to spawn a subculture of resentment against “the occupiers,” and result in an illiberal democracy.

What Now?

Our present attitude toward Ukraine reminds me of the Judgment of Solomon. Only, instead of being like the mother who relinquishes her claim to save the child, the West and Russia are like the woman who would prefer to see the child torn asunder, rather than let the other side have it.

In reality, our interest in Ukraine is two-fold. First, achieving a viable Ukraine. Second, removing Ukraine as a source of contention between Russia and the West.

The best chance of saving Ukraine in its present borders would be a reconstruction program beyond George C. Marshall’s wildest dreams.[1] A program of this magnitude would require pooling the resources of Russia, the EU the United States. and other international organization, and having them work together over many years.

Sadly, such a program has no chance of being implemented, mainly because it would acknowledge the obvious—Russia’s importance for preserving world order, which many now equate with “rewarding Russia,” rather than with common sense.

I suspect that we will be paying for our lack of vision for the rest of this century. Two likely consequences spring to mind.

The first is the demise of Ukraine as we now know it, as the country fragments into those very spheres of influence that political leaders claim to be so fervently against.

The second consequence is what I call the Great Shift Eastward, by which I mean Russia’s embrace of her heretofore underutilized Asian patrimony. There is a long list of geostrategists who have warned Western leaders to do everything possible to prevent this by binding Russian interest to Europe. No doubt many of them recall Dmitry Mendeleyev’s famous dictum that “Siberia is destined to magnify Russia’s power.” [мощь России прирастёт Сибирью]

On its present course, I fear that the West’s enduring legacy in the twenty-first century may be to fulfill this destiny.

Nicolai N. Petro is professor of political science at the University of Rhode Island. He has just finished a year in Odessa as a U.S. Fulbright research scholar in Ukraine. His views do not reflect those of the U.S. Department of State or the Fulbright Program.