Это цитата сообщения Domenika_Live Оригинальное сообщение
Наталья Мордюкова(Катаева). Горячее сердце. Вячеслав Тихонов. Нонна Мордюкова. Часть II.
— Боюсь, — говорю я. Ведь мне еще только предстояло знакомиться с будущей свекровью.
— Ничего, надевай голубое пальто и оранжевую шляпу. Это будет интеллигентно. Туда только так, голову даю на отсечение. Ты меня слушай! — убеждала Нонна.
Да чтоб я сестру ослушалась! Оделась и пошла. Как Валентина Леонтьевна в обморок не упала, меня увидев, не знаю. Но она была женщиной тактичной, промолчала.
А голубое пальто, если, конечно, без шляпы, очень мне шло. Нонна привезла его из Казахстана и припрятала. Хотела вручить мне так, чтобы Слава ноздри не раздувал: опять на свою родню все деньги потратила. Он-то лишнюю копейку откладывал, мечтал купить машину. И Нонка подговорила подругу Лору разыграть сцену. Та должна была привезти пальто и сказать, что купила его за смешные деньги у спекулянтки, а оно ей мало, а вот Наташке будет в самый раз. Нонна еще до появления подруги постаралась угодить мужу:
— Славуль, давай я тебе гречневой кашки с песочком положу?
— Можно поесть, — отвечает он.
— Сейчас еще и картошечки отварим, селедочку разделаем, Лорик же к нам в гости приедет.
Нонна играет, я же напряжена страшно, не актриса ведь, а должна сделать вид, что пальто в первый раз в жизни вижу. Но прошло все «на ура», как по нотам: «Лорка, паразитка, такое пальто за копейки?! Славуль, посмотри, как Наташке хорошо. Я возьму, а? Она ж у нас уже девушка на выданье...»
Сыграно гениально. Не только Слава поверил в правдивость ситуации, даже я примеряла пальто в тот вечер как впервые..
Славу можно было понять: конечно, он уставал от того, что Нонна помогает своим пятерым братьям и сестрам. То десяточку сунет, то обновку купит. Кто-нибудь из Нонниных друзей или родственников постоянно квартировал у них: то я, то брат, то подруга с двумя собаками. У Славы был приемничек, он любил его приложить к уху и послушать — хочется же человеку иногда уединиться, побыть с самим собою. Но не было у него такой возможности.
Тихонов так Нонне однажды и сказал:
— Как же я устал от твоего колхоза.
— Этот колхоз меня вырастил и выучил, — ответила Нонна.
А Слава ноздри раздувает — недоволен.
Мама ведь и корову продала, и ковер, чтобы Нонне деньгами помочь. И все, что маме за трудодни полагалось, мы в Москву переправляли. Когда мама умерла, Нонна никого в детский дом не сдала. Однажды я заболела и Нонна
пешком прошла всю Москву, тогда из-за праздничной демонстрации транспорт не ходил. А Слава — другой. Когда к Нонне вызвали «неотложку», он жену в нее посадил, а сам в больницу не поехал. В другой раз я стонала: живот болел. Слава подошел, спросил: «А если не стонать, лучше не будет?»
Слава сухостью походил на свою мать. Она всегда ругала меня шепотом, чтобы родные не услышали. Тихонова шумная манера поведения Нонны нередко раздражала.
— Неужели нельзя потише? — говорил он ей. — Не у всех нервы крепкие.
— Что ж я такая горластая! — иногда соглашалась она, но чаще пропускала его замечания мимо ушей.
Мы даже не пели при нем. Не любил он этого. Вот стихи читать тихим голосом
— другое дело. Но когда ему надо было для фильма «В мирные дни» выучить песню «У причала так провожала моряка в далекий путь...», он пришел к Нонне: «Помоги». И она подобрала ему мелодию на одной гитарной струне, чтобы Славе легче запоминать. Мы в отличие от него умели и на гитаре, и на балалайке. Он нет-нет да и попросит сестру: «Нонуль, напой мне еще».
И песню «Сердце, молчи» к кинофильму «На семи ветрах» тоже мы с Нонной ему помогли выучить. Музыкальная память у Славы оказалась слабовата.
Ростоцкий очень хотел его снимать в фильме «Дело было в Пенькове», но на студии сомневались: разве можно брать Тихонова на роль тракториста? Он же аристократ! Слава очень расстраивался.
— Ирина Петровна, — спрашивал он у
моей мамы, — как думаете, я справлюсь?
— Конечно! Да ты знаешь, какие у нас на Кубани красавцы-трактористы?! Вот слушай...
И мама ему прочитала такую «лекцию» про благородный труд землепашца, что Слава стал сразу проще и доступнее, словно в роль вошел, и в картину его утвердили.
Они были очень разными — Нонна со Славой, но мне кажется, все у них могло бы сложиться хорошо, помню, как они приезжали из театра веселые, с хохотом. Я засыпаю за перегородкой, а они шушукаются, вспоминая, как их загримировали так, что в массовке друг друга узнать не могли. Они вдвоем гуляли на моей свадьбе, приезжали на дачу посмотреть на моего сына Женечку... Все вроде бы было нормально. И вдруг Нонна позвонила и сказала:
— А мы со Славкой разошлись.
— Почему?!
Даже спустя годы она не могла дать вразумительного ответа. «Все равно Славка для меня родненький», — всегда повторяла она.
Тогда зачем же понадобился кто-то другой? Все жизненная суета, маета, ошибки... Я продолжала видеться со Славой, потому что мой муж Петр Катаев кинооператор по профессии, он снимал «Семнадцать мгновений весны» и дружил с Тихоновым.
«Да, расстались, — невесело подтвердил Слава, когда зашел к нам на чай. — Что ж делать, если она так хочет».
Мне кажется, Нонна иногда специально, чтобы оправдать свой уход, говорила в интервью, что Слава ее ненавидел. Этого в нем не было, Тихонов не способен на такое. Оставалась боль, потому что он не ушел бы. Такой человек: раз женился — все вытерпит, но семью не бросит...
Я подозреваю: расстаться им пришлось потому, что на горизонте появился красавец Борис Андроникашвили и Нонна влюбилась. Слава не умел ухаживать, да и сошлись они еще совсем молодыми, не до того было. А этот умел пустить пыль в глаза. Сын писателя Пильняка, княжеских кровей. Когда я его первый раз увидела, оторопела: картина, Аполлон.
И все-таки Нонна стеснялась этих отношений, ни разу она не привела Бориса ни в мой дом, ни к другим нашим братьям и сестрам. Я не жила с ними, но когда приезжала, чувствовала себя словно в гостях. А рядом со Славой — дома. Мы ж по сравнению с Борей — темнота. Боря был сценаристом, но так, по-моему, ничего путного и не написал. Пять лет сидел на Нонниной шее.
А Нонна его боготворила, пока не вымоталась вконец. Она ездила от бюро пропаганды по городам, весям и колхозным клубам с тяжеленной коробкой, где лежали пленки с кадрами из фильмов, в которых она снималась. Встречалась с людьми. Иногда звонила с дороги: «Наташка, предупреди всех, я кур везу, яйца». Как чего достанет, обязательно родным и знакомым раздаст.
А у Бори на столе стояла пишущая машинка со вставленным листом, на котором были напечатаны всегда только две строчки. Зато он слыл
бесспорным интеллектуалом, вел умные беседы, пел под гитару, читал Нонне Байрона на английском, умел и любил принимать гостей.
«Не родился, Наташка, видно, еще тот мужик, который мне нужен, — сказала Нонна. — Таскаюсь с коробками по продуваемым сараям с радикулитом, а этот красавец дома пасьянсы раскладывает».
Я была на работе, когда Нонна позвонила и сказала: «Ты мне на квартиру не звони, меня там нет».
Через некоторое время услышала в трубке встревоженный Борин голос:
— Наташа, Нонна пропала. Не знаешь, где она может быть? Я беспокоюсь — жива ли, здорова?
— Жива и здорова, — ответила я. — Но
где — мне не сказала. Вы поссорились?
— Она сказала, чтобы я убирался...
В тот день Нонна варила борщ, потом мыла полы. Боря сидел в халате и смотрел телевизор. И тут к ним зашла Людмила Хитяева, ухоженная, в роскошной шубе. «Подруга, собирайся, пошли в Дом кино», — предложила она.
Нонна глянула на нее и словно увидела себя со стороны — замученную, вкалывающую с утра до вечера без продыху.
«А этот сидит как ни в чем не бывало, — рассказывала потом сестра, — пялится в ящик и голыми толстыми волосатыми пальчиками на ногах поигрывает. Так мне тошно стало, что швырнула я в сердцах половую тряпку и сказала: «Все, с меня хватит, пошел вон отсюда!» Она всегда делала все как хотят мужики. Но до поры до времени. Терпит-терпит, а потом взорвется.
Уже на старости лет Нонна говорила: «Боря хороший был, вот только не работал».
Вспоминая Андроникашвили, мы с Нонной потом раскладывали пасьянсы: это он нас научил, очень нервы успокаивает. Еще пели на грузинском «Сулико». А Володя Борю любил и сердился на мать, что прогнала его.
После расставания с Андроникашвили на одной из творческих встреч к сестре подошел восторженный юноша:
— Нонна Викторовна, я вас так люблю!
Сестра его узнала, она видела фильм-новеллу «Проводы белых ночей», в котором сыграл Юра Каморный.
— Ты такой хорошенький, — сказала ему, — и замечательно снялся.
Казалось бы, поговорили и забыли, но нет. Мальчик стал появляться на всех мероприятиях с участием Нонны.
— Ой, и ты тут? — удивлялась она.
— Я пришел с вами встретиться.
— Что-то зачастил, — как-то сказала ему сестра и в ответ услышала:
— Да я же люблю вас!
— Серьезно, что ли? — засмеялась Нонна. — Да ты ненамного старше моего сына.
— Возраст не имеет значения. Я хочу на вас жениться.
— Ой, нет! Боже упаси! — вскричала
Нонна и побежала от него без оглядки.
Но Каморный преследовал ее как настоящий маньяк. Однажды к сестре подошла его мама, приехавшая из другого города, и стала уговаривать:
— Нонна Викторовна, поймите, он вас любит, не может без вас жить.
— Если я с тобой появлюсь, — сказала Нонна Юре, — скажут, что ты мой сын.
— А мне все равно, пусть говорят.
— Тогда пошли в Дом кино, — взяла его под руку Нонна.
В холле перед началом просмотра к ним подошла знакомая актриса: «Слушай, Нонна, как Володя вырос! А на Славку-то до чего похож!»
А Юра действительно напоминал
молодого Тихонова! И румянец во всю щеку, как у того.
Когда актриса отошла, Нонна обернулась к Каморному и произнесла:
— Так будет всегда! Понял?
— Ну и что? — промямлил он.
— Это тебе «ну и что». А мне «что»! Гуляй, сынок.
«Зачем мне молодой? — говорила она мне. — Постоянно надо спину прогибать и навытяжку ходить. Это так утомительно».
В один из вечеров Нонна подняла трубку телефона и снова услышала голос Каморного:
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Да сколько ж можно?! Я тебе сказала: ты мне как сын.
И все-таки он приехал. Нонна его впустила, поскольку была не одна, а с нашей сестрой Людой.
Каморный зашел и вдруг достал пистолет.
— Что за игрушка? — ничуть не испугавшись, спросила Нонна.
— Он настоящий. Я коллекционирую оружие.
Каморный приставил дуло к ладони и сказал:
— Видишь мою руку? Выходи за меня замуж. Если откажешь — я выстрелю.
— Брось баловать! Пугать меня игрушками вздумал. Не выйду я за
тебя.
И тут раздался выстрел.
Каморный скорчился от боли, из руки хлынула кровь. Пуля прошла через ладонь насквозь и ударила в косяк двери.
Нонна схватилась за голову, но тут же взяла себя в руки:
— Людка, скорее — перекись, бинты!
После того как стонущему Каморному перебинтовали руку, Нонна сказала:
— Чтоб духу твоего здесь не было! Ни-ког-да!
Каморного выпроводили за дверь. Он звонил, но Нонна больше не желала с ним разговаривать.
Спустя несколько лет Юра погиб при странных и до конца не выясненных обстоятельствах. В Ленинграде выстрелом в ногу его ранил милиционер, вызванный соседями, услышавшими из-за дверей комнаты Каморного истошные женские крики. Пуля якобы перебила бедренную артерию, и через несколько секунд Юра умер от потери крови.
Незадолго до смерти Нонна, послушав по телевизору новости шоу-бизнеса, сказала: «Погляди, актрисы, певицы повыходили замуж за мальчиков, престарелые кобели-актеры женились на девчонках. А я Каморному сознательно поставила заслон, считала: это позор. Будто два сына у меня!»
Следующий год мы с Нонной редко виделись, да и по телефону говорили лишь по выходным. И вдруг она звонит:
— Сестрица, придешь на свадьбу?
— На чью?
— Да замуж выхожу.
— Шутишь, что ли?
— Нет! В загс тебе идти не надо, мы вдвоем с ним съездим.
— А кто он?
— Смотрела фильм «На графских развалинах»? Сошальский, актер.
— Красивый мужик.
Петя, мой супруг, не поехал, считал, что раз он дружит со Славой, делать ему там нечего. Нонну я поздравляла одна. В то время мы с сестрой редко говорили по душам, о том, как живется с новым мужем, она до поры до
времени молчала.
Через полгода после свадьбы сестры у меня отнялась правая рука и Нонна достала мне путевку в Мацесту. Устроилась я в сочинском пансионате, прошла обследования. Как-то собиралась принимать лечебные ванны, вдруг стук в дверь. Открываю — Нонна.
— Ты откуда?!
— Прилетела.
— Будешь спать на кровати, — начинаю суетиться я.
— Иди на процедуры, все сама улажу.
Вернулась я к обеду, и оказалось, что после первого же сеанса смогла взять рукой ложку.
«Отлично! — воскликнула Нонна. — Ты опять правой рукой ешь!» Она так радовалась, будто я ожила.
Я предлагала ей лечь на кровать, в пансионате пытались выдать раскладушку, но она была непреклонна: «Нет, только матрас. Я люблю спать на полу».
— Пойдем подышим, погуляем, — сказала сестра после обеда.
Мы сели на лавочку, Нонна достала из торбочки мохеровые нитки, спицы и начала вязать.
— Знаешь, а я ведь от Сошальского уехала. Устала уже. Это ж невозможно: каждую ночь до трех часов компании. Понимаю: один раз выпили, засиделись, но постоянно сносить такое?! Я привыкла ночью спать... Зачем мне это? Ведь чувствовала, что в омут, в болото иду. Ну, думала, ладно, чтоб не гавкали: дескать, Мордюкова одна. Пошла на то, чтоб быть при муже, а зря. Не приспособлена я быть за кем-то. Не встретила такого, чтобы и я терпела, и он.
Вдруг поворачиваю голову и чуть со скамейки не падаю от изумления. К нам по аллейке идет Сошальский собственной персоной. Володя вышагивал как пионер, руки по швам, ничего при нем не было — ни чемодана, ни сумки.
— Нон, — окликнула я сестру, — Сошальский...
— О господи, — выдохнула она.
Он подошел вплотную и печально произнес:
— Нонна, вернись...
Я пыталась убежать, неловко было, что при мне они вынуждены выяснять отношения, но сестра удержала меня:
— Сиди, секретов нет, — и, обращаясь к нему, тяжело роняя каждое слово, произнесла: — Я же тебе сказала, Володя, все кончено.
— Нонна, я тебе даю слово...
— Ты уже клялся. И не один раз, Володенька. Ты отравил мне все нервные клетки, ничего у меня к тебе нет. Оставь в покое! Не нужно мне ничего!
Она так это сказала, что он вздохнул, повернулся и ушел.
Нонна еще дней пять-шесть прожила со мной в Сочи, но этой темы мы больше не касались, я поняла, что не надо этого делать. Вернувшись в Москву,
сестра попросила подругу забрать у Сошальского свои вещи. И с тех пор у нее не водилось никаких мужчин. Не до любви ей стало. Сын Володя увлекся «дурью», наркотиками. И все ее мысли были о нем.
Нонна с Володей придумали девиз: «Ты мой, а я твоя». Она его маленького всего зацелует, хохочут, заливаются, у них общая жизнь. А от Славы я особого тепла к ребенку не замечала. Может, потому, что пока Володька рос, он редко бывал дома. Может, хотел Нонну проучить. «Взялась воспитывать, вот и давай», — сказал он ей однажды по телефону, когда выяснилось, что Володя принимает наркотики и Нонна обратилась к нему за помощью.
Она всегда шла навстречу желаниям сына. Он был добрым, веселым мальчиком, постоянно тащил в дом разных животных — то ужа, то котенка,
то ворону со сломанным крылом. Выпросил у матери на рынке живого желтенького цыпленка, даже в кровать его брал с собой. Несколько дней прятал в шкафу собачонку. «Он меня приучил, — говорила потом Нонна, — что надо брать только бездомных, они преданные». Сестра все время работала. Личная жизнь для нее была на десятом месте, а на первом — жажда играть, сниматься, самовыражаться, поэтому и судьба бабская не сложилась, и Володя заболел. Уедем мы с ней вместе из Москвы — у нее сердце не на месте: «Наташка, позвони, подойдет он к телефону? Каким голосом говорить станет?»
Друзья, казавшиеся ей такими приличными, хорошими мальчиками, и сами погибли, и Володю приучили к наркотикам. Из-за пагубного пристрастия с ним рассталась Наташенька Варлей. Она честно
сказала, что уходит, потому что ей надо растить сына, который не должен видеть этот ужас. Она и труженица, и умница. А вторая Наташа — Егорова — рассказывает о вечной любви, хотя не стала Володе хорошей женой. Стирала сыну всегда Нонна — увозила грязное, привозила чистое, выглаженное.
Какая может быть любовь, если в письме из больницы Володя писал: «Мама, еще не все потеряно и не такой уж я преступник и закоренелый пьяница, чтобы не осталось в твоей душе места для прощения. Последний раз поверь мне. Больше понять меня некому. Ведь ты знаешь, что Егоровой больше нет, а отцу не до меня... Если не ты, то кто?»
Конечно, Нонна пыталась его лечить, иначе он не прожил бы так долго. Восемнадцать лет сестра мучилась с сыном, пока он болел, и столько же страдала после его смерти, вспоминая и переживая. Главное ведь, чтобы твой ребенок жил, тогда и других хочется видеть. Приедем на кладбище, она целует его фото: «Сыночек, мамочка с тобой здесь будет. Сестрица нас положит рядом». На их общем памятнике две фотографии: молодая Нонна и Вова смотрят в одну сторону, а внизу колосья — символическое «Русское поле». В этом фильме они снялись вместе. Сын был единственным мужчиной, которого Нонна любила преданно и верно всю жизнь, несмотря ни на что.
Когда он умер, она выла как волчица. Вынести этот вой было невозможно. Нонна долго никуда не выходила, но потом надо же было как-то шевелиться. На одном выступлении к ней подошел молоденький мальчик по имени Юлиан.
— Откуда ж ты, такое дите, взялся?
— Я, Нонна Викторовна, учусь в Гнесинке.
— А живешь где?
— В общежитии.
На другое выступление сестры он пришел с мамой, Нонна пригласила их в гости и говорит: «Что ты будешь мыкаться в общежитии? Живи у меня, положим тебя в кухне на раскладушке».
Что бы там ни говорили, этот мальчик стал для нее спасением после смерти Володи. Конечно, он не мог заменить ей сына, но за те полгода, что был рядом с сестрой, она пришла в себя.
В интервью Нонна всегда говорила, что влюблена: «Только я свою любовь не показываю, а за пазуху прячу». Это из гордости, чтоб не судачили — мол, Мордюкова одна. Она влюблялась в талант, в молодость. Фотографию Коли Баскова вырезала из журнала, портрет Авраама Руссо наклеила на снимок, где мы с ней вдвоем. Хворостовским восхищалась: «Какая же счастливая у него жена. Он зарабатывает, возит ее по всему свету, а она его только любит!»
Когда Нонна лежала в больнице незадолго до смерти, я принесла ей кассету с романсами в исполнении Хворостовского.
— Ну как, Нон? — спрашивала я, видя ее в наушниках.
— Кайф!
Три года подряд она с интересом смотрела передачу «Окна» с ведущим Дмитрием Нагиевым. Вся вперед подавалась, наблюдая за ним: «Ох, какой же интересный этот парень!
Реакция — доли секунды. Дорогого стоит такой партнер. Сбросить бы мне годков, сыграла бы с ним в пинг-понг!»
После передачи мы даже какое-то время не разговаривали, она приходила в себя.
Восхищалась сестра и Александром Домогаровым: «Смотри, Наташка, нет-нет да и появляются актеры того класса, как раньше».
Она умела нравиться молодым: насмешит, пококетничает — и уже разницы в возрасте не чувствуется. Вот только Нонна предпочитала любить юношей на расстоянии: «Элизабет Тейлор в инвалидном кресле, а все равно замуж выходит. В бабок, оказывается, тоже влюбляются. Сделали бы сценарий для таких, как мы с Римкой Марковой. Жили, мол, в одной квартире три старухи — одна с
клюкой, другая с завязанной поясницей. А третья помоложе, допустим, Светличная, еще бы выскакивала погулять. И вдруг к ним заходит молодой, красивый и с гитарой...»
На Ноннином юбилее вышел молодой и красивый Коля Басков и спел «Я буду руки твои целовать...» Между Колей и Нонной на сцене буквально искры летели, эти невероятные флюиды почувствовали все зрители в зале. «Я глохла от силы его голоса, — говорила сестра. — А как он бархатной щечкой ко мне прижимался!» Нонна в тот момент помолодела и была настоящей красавицей. Родственники записали для нее эту передачу. Она увидела себя на сцене с Колей и сказала: «Вот о чем надо писать сценарии».
Несмотря на то что мы, ее братья и сестры, всегда находились рядом, Нонне было одиноко. Прежде всего без работы. Она каждый день ждала, что вдруг раздастся звонок и ей предложат роль. Кроме того, несмотря на всю силу характера и умение высоко держать голову при любых обстоятельствах, она глубоко ощущала женское одиночество. Нонна часто говорила: «Мой мужик, наверное, погиб на фронте». Ей нужен был земной человек, а когда такие встречались, она оказывалась несвободна или они женатыми. Бывало, Нонна влюблялась, но ни на что не претендовала и не позволяла своей любви соприкоснуться с этими мужчинами.
На съемках фильма «Простая история» у них с Василием Шукшиным возникло взаимное притяжение. «Ты — мой человек», — говорил он Нонне, и она чувствовала в нем того самого земного, родного, которого искала, а найти не могла. Василий даже признался ей
тогда: «Я уже сказал своей невесте, что люблю тебя! Теперь слово за тобой». Но что она могла ему ответить, если была замужем за Славой? Тихонов, словно почувствовав неладное, прихватил с собой удочки и приехал к ней в киноэкспедицию, держа за ручку маленького Вовочку. И Нонна справилась с чувствами и стала любить Шукшина только за его талант.
А Славу Тихонова, забыв о том, какие они разные, она в старости называла не иначе как «родненьким». И вспоминала первого мужа почти каждый день: «Эх, говорила мама «Не бросай Славку, держись его всю жизнь, иначе останешься одна» — вот и осталась...»
«Взял бы меня Славочка к себе, — говорила она в другой раз. — Но это же нереально, а, Наташка? Мы бы начали вспоминать, предъявлять претензии друг другу, но кому это надо?
Никому...»
Наверное, она любила Славу, но вслух этого не произносила, у нас на Кубани так не принято. Она и мне-то сказала, что любит меня, за день до смерти.
Ее никогда не прельщали в мужчинах ни богатство, ни высокое положение. Однажды ученый, академик, предложил ей выйти за него замуж, прислал письмо на «Мосфильм»: «Нонна Викторовна, у меня квартира, дача, машина, будете гулять на свежем воздухе, цветы нюхать».
«Как может женщина согласиться выйти замуж за машину, квартиру и дачу? Да пропади все пропадом, когда сердце пусто!» — сказала тогда Нонна.
И в этом ее не упрекнешь, сестра всю жизнь прошла с искренним горячим сердцем. Жаль только — не доиграла. И недолюбила...