Это цитата сообщения Domenika_Live Оригинальное сообщение
Наталья Мордюкова (Катаева). Горячее сердце.(Нонна Мордюкова,Вячеслав Тихонов).Часть I.
Вячеслав Тихонов написал маме: «Ирина Петровна, повлияйте на дочь: если она не захочет быть со мной, я брошусь под поезд». В письмо еще была вложена разорванная на две части записка Нонны, адресованная ему: «Режь меня на куски, я тебя ненавижу».
Сестра была старше меня на десять лет. Я отчетливо помню Нонну с ее девятого класса. Мы тогда вернулись из
оккупации в Ейск. Мама работала в колхозе, а нас с собой не взяла, хотела, чтобы мы жили в городе. Нонна оставалась за старшую — и постирать, и полы вымыть, и каждого из пятерых братьев да сестер в корыте выкупать. Чистота на Кубани на первом месте. «Пусть старенькое, но чистенькое», — всегда говорила мама. Ближе к вечеру к Нонне приходила подруга Клавка.
— Нон, мы на танцы-то пойдем?
— Конечно пойдем.
Я лежала на кровати и смотрела, как они красятся возле настольной лампы. Нонка поплюет в сажу на конфорке, мыла добавит и рисует на щеке мушку, как у актрис в трофейных фильмах. Потом возьмет берет, который натягивали на тарелку, чтобы форму держал, и скалывает его на боку. Еще был у нее флотский воротник с брошкой, тогда это считалось очень модным.
— Везет тебе, — говорит Клавка, — ты красивая, а у меня вон какой нос.
Я подушкой рот затыкаю, чтобы не расхохотаться: от настольной лампы тень от Клавкиного носа через полстены тянется. Что ж делать, вся семья у них носатая.
— Клавк, — отвечает ей Нонна, — я тебе сто раз говорила, у тебя божественной красоты руки. Ты когда смеешься, как бы невзначай погладь по носу сначала одной рукой, потом другой. И руки твои красивые затмят все.
Однажды они ушли, и тут неожиданно приехала мама.
— А где Нонка? — спрашивает меня.
— У Клавки.
— Беги позови. Экзамены на носу, а она шляется.
Я опрометью босиком на центральную улицу Ленина, по которой девчата гуляли с морячками. Прохаживались под ручку с одного конца улицы до другого, это и называлось свидание. Наедине никто не встречался: Нонна с подружкой, морячок с другом. Если тебя застукали с молодым человеком вдвоем, мама поколотит чем под руку попадется. На свидание мою сестру вызывали и петушиным криком, и мяуканьем — кто из парней во что горазд. А мама возьмет да выйдет на двор в ночной рубахе. Нонне до того стыдно, что она потом с тем кавалером даже поздороваться не может, не то что встретиться.
И как же мне найти Нонку, если на всю
улицу горит один фонарь и в полутьме мелькают лишь белые флотские воротнички? Только по смеху. Потому что когда Нонна смеется, ее ни с кем не перепутаешь. Повезло, рядом раздается ее громогласное «Ха!» Подлетаю к сестре: «Нонна, мама приехала!»
И мы с ней пулей несемся к дому.
— Мам, я ж у Клавки была.
— Да?! А чего тогда патлы накрутила?
— Ну, это мы с Клавкой пробовали прическу сделать как у Любови Орловой. А чего, тебе не нравится?
— Тебе, зараза, надо уроки готовить, а ты прически крутишь. Давай рассказывай, что у тебя в школе?
Иногда, когда мама уезжала, Нонна устраивала дома вечеринку. Чая не было, пили кипяток. Клавка придет, Маруся и пара ребят с патефоном. Заведут Шульженко, Утесова или Лялю Черную и танцуют, хохочут. Сестра всегда всех смешила, заводилой была.
Актерские способности Нонны во время оккупации не раз спасали нашу семью от смерти. Шла зима 1943-го. Мы жили в домике «на стану», сторожили колхозное добро. Из еды — початки кукурузы, картошка да сахарная свекла. Огонь в маленькой печке приходилось поддерживать постоянно: кресала — камни, которыми высекали искру, закончились. Братья и сестры по очереди дежурили ночью, бросали в топку сухие стебли подсолнухов. И вот как-то не доглядели: печка погасла.
«Нонна, — сказала мама, — иди на большак, попроси у немцев огня. Иначе перемерзнет тут все».
Донести огонь можно было только в металлической банке из-под гуталина, запалив жженую вату, которая долго тлела. Нонна ушла, а мама сильно переживала, немцы ведь нередко хватали молодых и угоняли в Германию. К счастью, с сестрой ничего плохого не приключилось...
Через маму держали связь со станицей партизаны. Однажды они пришли не ночью, а днем и, как назло, следом нагрянули полицаи. Двое партизан залегли в кукурузной траншее возле дома, но следы-то на снегу остались. Нонна, никому ничего не сказав, надела телогрейку, платок с бахромой, сапоги, вышла на улицу и стала солому дергать, чтобы печку топить. А мама в это время меня за волосы изо всей силы схватила и спрашивает: «Если будут мучить, пытать, ты скажешь что-нибудь?» — «Не-ет», — хнычу я. В окно мы увидели, как два полицая подозвали
Нонну к себе. Она улыбнулась и, лузгая семечки, направилась к ним, да еще запела песню: «Ну-ка, чайка, отвечай-ка...» Целый набор актерских приемов продемонстрировала.
— Дяденька, вы меня звали?
— Тут следы на снегу, кто приходил?
— Мы ж сторожа колхозные, к нам из станицы за свеклой приезжают. Хотите, погрейтесь у нас, с мамой поговорите.
Полицаи переглянулись, поворотили коней и уехали.
А когда немцев прогнали, партизаны вышли из лесу и устроили у нас дома пир. Зарезали бычка из отбитого у немцев стада. Запах мяса из кипящего котла шел такой, что голова кругом. Из сахарной свеклы приготовили брагу. Мы с братом Генкой носились по двору
и во всю глотку пели: «Партизанские отряды занимали города...» А командир Александрович учил Нонну стрелять из ружья и пистолета. Вечером он взял да и посватался к Нонне. Ему было двадцать пять, ей — восемнадцать.
«Ты ж хотела учиться, какое там замуж?! — сказала мама. — И потом, ты его знать не знаешь — ни ухаживаний, ни любви».
Уже после войны Нонне приглянулся паренек, но он положил глаз на другую дивчину, фигурой похожую на балерину. «Конечно, — говорила Нонна, — та стройная, как березка, а я кобыла здоровенная».
Сестра вообще переживала, что такая крепкая. Зато когда в школе проводился кросс, она нижнюю губу закусила и первой прибежала. А нас, младших братьев и сестер, в мешке на спине катала. Но в отместку тому хлопцу Нонна с Клавкой чуть ли не каждую ночь с его двора цветы выкапывали, а потом у нас под окна высаживали. Утром просыпаешься, а на клумбе трофеи цветут, которые подружки ночью «скоммуниздили»...
Сестра никогда не давала понять, кто из парней ей нравится. С одного взгляда выбирала того, который мил, а чтобы он внимание на нее обратил, старалась заинтересовать собой других. Словно загорался у нее внутри огонь, и начинала Нонна вспоминать такие случаи из жизни, что слушатели за животы от смеха хватались. Вот уже и «объект» от своей спутницы отвлекся и в сторону Нонны шею тянет. А той большего и не надо, она победила!
Поступая во ВГИК, Нонна так травила байки из жизни, что экзаменаторы ее умоляли: «Не надо басню, расскажите
еще раз историю про ботинки». И Сергей Аполлинариевич Герасимов просил. А Нонна потом домой письмо прислала: «Все, мама, идет как надо. Только одно горе лютое: дядька, который тут самый главный учитель, такой старикашка, что, боюсь, как бы не помер во время обучения!» Герасимову тогда исполнился сорок один год, а Нонне — девятнадцать... Кто бы мог подумать, что этот «старикашка», снимая Нонну в роли Ульяны Громовой, влюбится в нее и осмелится просить у нашей мамы Нонниной руки. Сестра относилась к нему как к учителю, педагогу, наставнику, и Сергей Аполлинариевич понимал: без маминого согласия у него нет шансов.
— Да мы же с вами ровесники, — возмутилась мама. — А вы подумали, что будет через двадцать лет?
— Я буду ее снимать, она талантлива и станет кинозвездой.
— Если она талантлива, то и так станет звездой, зачем ей за вас замуж выходить? Тем более дочь не хочет.
Маме нравился Слава Тихонов. С ним Нонна дружила с первого курса. На каникулы привезла его в Ейск. Тихонову тогда было восемнадцать, а Нонне двадцать.
— Мама, это мой однокурсник.
— Ой, какой красавец румяный! — воскликнула мама. — Давай я его поселю у своей подруги в отдельной квартире. У нее там хорошо, свободно.
— Ирина Петровна, — взмолился Слава, — оставьте меня у вас, я хочу слышать, как Нонна сопит.
И мама постелила ему в нашей двухкомнатной на полу.
На следующее утро Нонна шепчет брату: «Ген, уведи Славку за арбузами. Я хоть по Ленинской прошвырнусь. Он такой подозрительный, ужас! Не муж, а ревнует».
А бахча в Ейске далеко за городом. Гена со Славой ушли, а когда вернулись с арбузами, Нонна уже нагулялась, натанцевалась и спать легла.
В другой раз Нонка опять шепчет брату: «Ген, своди Славу на рыбалку, он любит. Бычков наловите, потом пожарим».
Мальчишки на рассвете — на мол, а она — к Клавке и на променад. Не любила Нонна несвободу...
Уже спустя много лет я спросила
сестру:
— Зачем ты таилась тогда? Будто обязана ему была.
— А я и обязана, — ответила Нонна. — Если б не он, сдохла бы. Мама-то раз в месяц кукурузной крупы пришлет — и все...
Домой из ВГИКа Нонка вернулась худющая, бледная. В Москве сестре жилось очень трудно. Чтобы не умереть с голоду, даже клей ела. Мы на Кубани могли акацию пожевать, жмых от подсолнухов, травку кашку-монашку искали, оставшиеся после жатвы колоски на поле подбирали. В Москве нигде ничего не сорвешь, а влюбленный в Нонну Слава подкармливал ее. Привозил от родителей из подмосковного Павловского Посада картошки, квашеной капусты.
Мама все твердила Нонке: «Присмотрись, золотой парень, хорошим станет семьянином. Если выйдешь за него замуж, будешь как у Христа за пазухой жить. А красавец какой! Тебе еще надо краситься, а он и так как картинка».
Слава помогал маме по хозяйству: веревку во дворе натягивал, белье развешивал, воду из колонки носил.
Так и не поняли мы, что у Нонки на уме, когда они со Славой возвращались в Москву. От него потом пришло маме письмо со словами: «Ирина Петровна, повлияйте на Нонну: если она не захочет быть со мной, я брошусь под поезд». А в письмо вложена разорванная на две части Ноннина записка, адресованная ему: «Режь меня на куски, я тебя ненавижу». Что, почему, по какому поводу она ему это написала — неведомо. Сестра не любила, чтобы ее доставали, а Слава, наверное, хотел быть постоянно рядом. Мама наскребла денег и помчалась к ним в Москву. Не знаю, как уж она там Нонну воспитывала, но через год пришла от сестры телеграмма: «Родился сын тчк отец Слава тчк».
«Слава богу», — выдохнула мама.
Следующей телеграммой Нонна вызвала в Москву меня: «Мама зпт пришли Наташку зпт мне в театр надо зпт а Вовочку не с кем оставить тчк». Слава в это время снимался в Одессе. Я приехала, а там — ни кола ни двора. ВГИК они со Славой окончили, и из общежития их выставили — живите где хотите. Ночевали мы с Нонной то нелегально в общежитии, то у ее подруг. Днем сестра ходила хлопотать по поводу жилплощади. Покормит сына грудью и мне отдаст: «Сестрица, ты с Вовочкой побудь тут на скамеечке, если
что — бутылочку с водичкой дай, а я скоро».
И сидим мы с шестимесячным Вовочкой как два нищих. Наконец однажды Нонна выскакивает от чиновника с какой-то бумажкой: «Наташка, нам с тобой комнату дали! Поехали на «Аэропорт».
А меня в троллейбусах укачивало, все время казалось, что земля гудит, качается. У Нонны на руках сын маленький, а тут еще я полуобморочная... Днем у нее была репетиция, вечером ждал спектакль. Бедная сестра, бедная! И за что ей такое в двадцать четыре года?
Кое-как добрались мы до «Аэропорта», нашли в бараке комнату, которую нам выделили. Девять метров, холодный пол, стекла в окне нет — разбито. Стоим и молчим, пригорюнившись. И вдруг входит красивый парень. Нонна сразу подтянулась, приосанилась. Он ее, конечно, узнал, все тогда смотрели «Молодую гвардию».
— Нонна? Можно я тебя так буду звать?
— Валяй! А тебя как величать?
— Колей. Ты, Нонна, не волнуйся, сейчас у тебя все будет.
И тут же закипела работа. Откуда ни возьмись появились люди, притащили матрасы с синими казенными печатями, подушки, одеяла, две железные кровати, столик, электроплитку, окно застеклили... А по огромной общей кухне уже плыл запах жареной картошки.
— Нонна, идите к нам, сейчас ужинать будем! — кричит новая соседка Шурочка-таксистка.
— А на чем таком вкусном вы ее жарите?
— Так это же жир маргусалин, он дешевле масла. Очень выгодно!
И вот мы уже за одним столом, и Коля с женой здесь — простые, хорошие, добрые люди. Нонна и я, счастливые, в кои-то веки сытые, легли спать, зная, что нас никто не прогонит, что спим в своих кроватях...
Приехал со съемок Слава, мрачно оглядел наше житье-бытье и сказал:
— Лауреату Сталинской премии могли бы дать что-нибудь получше.
Радостная улыбка сползла с Нонниного лица, она сразу почувствовала себя виноватой.
— Славуль, спасибо — это дали. Сколько актеров ютятся по подвалам, чужим людям, а нам с тобой отдельную комнату выделили.
Слава покашлял:
— А что, Володя с нами будет спать?
— Коляску пока не на что купить, Славуль.
— Я тут подработал, завтра поедем в магазин.
И они купили прекрасную теплую коляску, которую вскоре... украли. Нонна, погуляв на улице с ребенком, понесла Вовочку в дом, чтобы потом вернуться и занести коляску. Хвать — а на снегу лишь след от колес тянется. Она Володю завернула в одеяло и побежала, рыдая, за ворами. Возле церкви след оборвался. Нонна — в милицию. «Вы поймите, — говорила она
дежурному, — мы ж сына в корыте выносили гулять! Вдвоем с сестрой, одна я не управлялась».
Она так рыдала, как будто кусок сердца вырвали. Ей и коляску жалко, и страшно, как Слава отреагирует, когда узнает. «Плохо смотрели за добром», — сказал Тихонов и молчал обиженно целый вечер.
Пропажу не нашли. Вовочку мы так и носили гулять в ванночке, обложенного подушками.
Когда моему племяннику было годика полтора, Герасимов послал Нонне записку, что, мол, хочет встретиться. Назначал время и место свидания. «Добрые» люди передали этот клочок бумаги не Нонне, а Славе.
— Ты что, хотела к нему пойти?!
— Да ты что, Слава?! Я той писульки в глаза не видела. Зачем мне этот старый хрыч нужен?
Вот и вышло, что в роли Аксиньи, о которой мечтала Нонна, Герасимов ее не снял... Нонна переживала, но виду не подавала: «Значит, режиссеру глянулась другая, а не я. Элина Быстрицкая божественной красоты. Мало ли что я чувствовала себя Аксиньей, а художник видит по-своему. Не просить же, чтобы меня полюбили?»
Но Слава все равно ее ревновал — не к Герасимову, так еще к кому-нибудь. Однажды Нонна собиралась на репетицию, села перед комодом, вынула кругленькое зеркальце. Пока красила ресницы, пудрилась, Слава терпел, но когда она достала губную помаду и стала выводить яркую линию, он подошел, отнял тюбик и швырнул его в открытое окно.
— Ты с ума сошел? Я ведь актриса! — вскричала Нонна.
— Тебе и так хорошо. Сотри!
— Не буду!
Из-за такой ерунды поссорились.
А мирились вечером, с моей помощью.
— Наташа, — сказал Слава, — скажи Ульяне Громовой, что я ее просьбу выполнил, молоко на базаре купил.
Я, с пионерским галстуком на шее, руки по швам, поворачиваюсь к сестре и рапортую как велено. Нонна выслушала и ответила:
— Передай Володе Осьмухину, что я его благодарю.
Слава ведь тоже сыграл в «Молодой гвардии».
— Володя Осьмухин, — поворачиваюсь я к Славе, — Ульяна Громова просила вам передать…
И тут они оба прыснули со смеху. Поняли, что переиграли...
Маленького Вовочку Нонна кормила грудью. Однажды племянника положили в больницу, и сестра, приезжая к нему, подкармливала еще одного пацаненка, который буквально ожил на ее грудном молоке. Родители его были так Нонне благодарны, что, несмотря на все ее протесты, подарили отрез на платье.
— Вот, погляди, — сказала она Славе, — грудью заработала.
— Может, бросишь кино, театр и кормилицей побудешь, раз так хорошо
получается? — насмешливо спросил Тихонов.
— Ладно тебе, — уже серьезно ответила ему сестра. — А что плохого? Парень-то на поправку пошел. Я рада.
Случалось и Нонне ревновать мужа. В фильме «В мирные дни» из Тихонова получился такой офицер-красавец, что в него повлюблялось полстраны. Почтовый ящик был забит письмами. Мне поручили их разбирать и отделять достойные внимания. Одна девушка, вложив в конверт свою фотографию, написала: «Слава, хоть у меня морда кирпича просит, я все же решилась к вам обратиться...»
«Славуля, какая прелесть! — восхитилась Нонна, — Я тебя умоляю, ответь ей».
И он ответил. Написал, мол, лицо у вас молодое и открытое, но главное в человеке — душа.
Когда они выходили вечером со служебного входа Театра киноактера, Славу окружали восторженные поклонницы, которые Нонну чуть ли не камнями забрасывали — ненавидели ее. Они и домой нам звонили, говорили гадости сестре. Нонна терпела, а потом сказала Тихонову:
— Ты их сдерживай, сделай что-нибудь!
— А что?
— Ну хоть как-то защитить меня можешь? Мужик ты или нет?
Помню, под окнами кухни стояла девчонка и плакала. Нонна ее пожалела: «Слав, давай возьмем ее с собой в Павловский Посад. Пускай она в поезде нам расскажет, почему плачет».
На выходные мы как раз собирались к Славиным родителям. Поехали всем скопом — Слава, Нонна, Вовочка, я и поклонница.
— Девочка, — утешала ее Нонна под стук колес, — я ж не виновата, что он мой муж. Вовочка, скажи Галочке, чтобы она не плакала.
— Не плачь, Галочка! — с готовностью отзывался Вовочка.
— По роли я был человеком неженатым, но в жизни, ты же видишь, у меня семья — жена, ребенок, — убеждал Слава.
В Посаде он познакомил Галочку с папой и мамой. Девушка заночевала с нами и на обратном пути уже не плакала, а наоборот — благодарила всех за гостеприимство и радушие...
Нонна умела поставить себя на место другого человека и посочувствовать. Однажды студенты ВГИКа пригласили Тихонова и Мордюкову на встречу. Слава уперся и ни в какую не хотел ехать. «Славулечка, ты пойми, они такие же студенты, как мы были, им жрать нечего. Но наверняка какой-нибудь винегретик сделали, ждут нас, — убеждала его Нонна. — Если не приедем, обидим их».
Чуть не на коленях умоляла его, в итоге поехала одна. Наверное, осадок от такого Славиного поведения в душе у сестры оставался. Нонна лучше знала жизнь, чем Тихонов. Он единственный сын, а нас шестеро. Мама купит леденцы, и мы делим их по кучкам. Если принесет чего-то вкусного, умудрится нарезать так, чтобы всем хватило. Вот и Нонна: сама не съест, а гостя угостит.
Она и о Славе заботилась хорошо. Он у нас всегда был ухоженный. Рубашки стирать отдавали в прачечную, а гладили дома на столе. Брюки отпаривали через тряпочку. Нонна ему даже носки гладила. Боже упаси, чтобы он пошел в мятой или в старой рубашке. Если одежда срок изжила, сестра возьмет да порвет.
И готовила она для него отдельно: Тихонов любил все есть иначе, чем мы. И гречневую кашу, и квашеную капусту, даже макароны посыпал сахарным песком. А жареную картошку ему надо было заливать яйцом.
Одно время они увлеклись игрой в покер на деньги. Если вечером не было спектакля, к нам приезжали их друзья и Слава с Нонной садились за карты. Но им не везло, проигрывали.
Как-то лежу за занавесочкой, слышу, сестра с мужем убытки подсчитывают.
— Славуль, — говорит Нонна, — если так дальше пойдет, нам с тобой скоро жрать нечего будет.
— Да, Нон, — отвечает Слава, — надо прекращать. Интересная, конечно, игра, но что делать...
Вскоре Слава с Нонной получили проходную комнату в бывшей квартире Пудовкина. Четырнадцать метров с паркетом и телефоном в коридоре. Десять лет мимо нас ходила другая семья! Соседские дети просыпались рано, с шумом и визгом, Слава с Нонной подушки на ухо положат и спят дальше. Нонна ездила с утра на репетицию, я сидела с Вовочкой, а потом бежала в школу, во вторую смену. Вечером ей на спектакль, я должна успеть вернуться с уроков. Нонна задерживалась на репетициях, я
опаздывала в школу, меня ругали, и в конце концов решили нас с Вовочкой отправить в Павловский Посад к Славиным родителям.
Утром я отводила Володеньку в детский сад, Славин папа его вечером забирал. Я стала учиться на одни пятерки, чтобы фамилию не позорить. Славин папа Василий Романович, работавший инженером на чулочной фабрике, преподал нам с сестрой полезную науку, показав, как специальным крючком поднимать петли на спущенных чулках. «Чем это вы там занимаетесь?» — иногда спрашивал Слава, когда мы с Нонной экономили, «реставрируя» чулки.
В Павловском Посаде Нонна навещала нас с Вовочкой чаще, чем Слава. Как-то раз приехала, а свекровь открыла сундук, достала оттуда оранжевую фетровую шляпу с черной вуалью.
— Вот, дарю тебе, Нонна. Лауреату Сталинской премии положено ходить в шляпе.
— Огромное вам спасибо, Валентина Вячеславовна, — ответила Нонна и, примеряя подарок перед зеркалом, подмигнула мне украдкой.
Мы за порог, свекровь Нонне:
— Надень шляпу.
— Конечно-конечно, — говорит сестра. Но едва заворачивали за угол, она срывала шляпу с головы и прятала в сумку. А возвращаясь домой, снова надевала. Свекровь ходила гордая и довольная.
Шляпа эта много лет лежала у Нонны в шкафу без дела, пока я не познакомилась с будущим мужем — Петром Катаевым. Наша мама к тому времени умерла, и моей руки Петя просил у Нонны, которую называл «тещей», хотя она была лет на пять его старше. Ее первой он повез знакомиться со своей мамой Валентиной Леонтьевной, вдовой писателя Петрова (Катаева), соавтора Ильфа.
— Сестрица! — рассказывала Нонна, вернувшись. — Там такие хоромы! Это интеллигенция, у них вся квартира в книгах. А комнат столько, что со счету сбилась.
— Боюсь, — говорю я. Ведь мне еще только предстояло знакомиться с будущей свекровью.(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ).