О том, что было в пустыне - чуть позже, сначала собственно о насильнике.
В моей жизни была одна женщина, и нас буквально преследовали насильники. Они прятались за каждым не третьим, но двадцатым кустом точно. Ее или хотели изнасиловать, или кто-то насиловал. Она опаздывала на электричку, поезд уже трогался, двери закрывались, и ее приглашал запрыгнуть в кабину помощник машиниста, она запрыгивала, ехала с ними до города, и помощник машиниста в итоге – вот же драма на железной дороге – оказывался насильником. Ее чуть не изнасиловали в коридоре общежития, ее чуть не изнасиловал на кухне своей квартиры руководитель практики в Архангельске.
Потом я стал общаться с другой женщиной и насильники вдруг из моей реальности исчезли. Да, это объективный факт. Насильники вымерли все до одного. Машинисты поезда, студенты, руководители практики из насильников превратились в человеков – импульсивных, сложных, интересных.

Вывод, который я сделал. Если в реальной картине твоего мира насильники вскарабкались на весьма заметное место, нужно что-то делать. Но не с насильниками, а со своей жизнью. Посмотреть внимательно на себя, на тех, кто тебя окружает. В чем причина? (Это же касается воров, лжецов, ментов и т.п.) Это первая сторона.
Но, как я понимаю, пример о насильниках по отношению к христовским мыслям – это не конкретный вопрос, а разновидность фарисейства. В книге есть примеры такого рода. Вот например он говорит о том, что нужно любить ближнего. Ему тут же вопрос: «А кто ближний?». Он говорит, что нужно прощать, а Петр ему: «А сколько раз прощать?». Он говорит о том, что не следует блудить, а ему: « А можно ли прогнать жену, если она не угодила?». Он говорит о любви, а ему приводят блудницу: «Обвинять ее или нет?». И в книге, что интересно, некоторые такие места специально помечены, мол, привели они блудницу, «искушая его, чтобы найти что-нибудь к обвинению его». Это не конкретный вопрос человека, который хочет сам сделать, а у него не получается и возникают вопросы или сомнения – нет, это простое умствование, которое в книге названо «фарисейством».
Я вот иногда пишу о Христе, о его мыслях, а ко мне периодически кто-то заходит и спрашивает: «А каким же должен быть нравственный регулятор человечества, если не будет судов?» «А что делать, если насильник выскочит?» и пр.
В универе на экзамене по литературе XIX века преподавателю, чтобы проверить, читал ты произведение или нет, хватало всего одного вопроса. Например, какое нецензурное слово было у Вяземского в «Русском боге»? «Если ты не ответишь: «ж…», значит, не читал, потому что прочитать «Русский бог» и не заметить «ж…» невозможно.
Когда мне в разговоре о Христе человек задает вопрос: «А как быть с насильником?», я понимаю, что книги этой он не читал и вопросы эти его по настоящему еще не интересовали. Причем даже не скажешь человеку: возьми и прочитай. Нет, сначала поступок должен быть. С поступка начинается понимание этой книги. А перед этим обычно что-то такое в жизни случается.