“Сильная женщина — явление столь же противоестественное, как слабый мужчина”. Категорически не согласна с этим утверждением, которое из уст в уста, — как мужских, так и женских.
[434x700]
Правда, есть одно “но”: сильная женщина не кричит о том, что она и в горящую избу, и коня на скаку. Она заходит и останавливает. А потом делает маникюр.

Дело в том, что действительно сильная женщина часто не знает о том, что она сильная. Так же часто, как человек, спасающий жизнь случайному прохожему, не считает себя героем. Так же часто, как тот, кто истинно чист, не считает себя христианином.
[480x360]
Примером сильной женщины для меня всегда являлась Скарлетт О’Хара. И моя бабушка, потому что была ничем не хуже.
[600x452]
Когда началась Великая Отечественная война, ей было 15. В семье было шесть детей, среди которых четыре девочки.

Бабушка рассказывала о войне:

“У нас не было ткани, чтобы шить разные платья, и поэтому все шилось из одной. То есть у нас, четырех сестер, было четыре одинаковых платья. Они были очень красивыми, и мы старались не надевать их в один день. А немец, который поселился у нас в доме, когда захватили город, говорит так с презрением: “Ну и нация! Какие же вы все-таки нищие, что четыре девчонки по очереди носят одно платье”. Мы были так оскорблены этим “одним платьем”, так обижены, что на следующий же день вышли к завтраку в одинаковых нарядах — мол, подавись, немец! И он расхохотался. Мы смотрели с вызовом, а потом тоже рассмеялись”.

“У нас не осталось ни еды, ни скота, кроме маленького поросенка. Фашисты пришли его отбирать. Немец схватил поросенка за передние ноги, а сестра за задние — “Не отдам!” Мы кричали: “Маруся, что ты делаешь! Отдай ему, отдай!” Фашист кричал, что расстреляет всю семью.

“Не отдам!”

Немец пообещал, что вернется за “хрю-хрю” завтра, и не один. Мы нашего поросенка спрятали, а сами назавтра сказали, что съели “хрю-хрю”. Страшно было до полусмерти, но и смешно”.

“Когда были бомбежки, все убегали в бомбоубежище, кроме нас с папой. Не хотели бросать дом, хоть мама и сестры очень просили. Я говорила: “Папа, пойду спать. Разбуди меня, когда все закончится”. Отвечал: “Хорошо, доченька”. Я заходила в комнату, накрывала голову подушкой и засыпала без задних ног”.
фото

Никогда не рассказывала о том, что было невыносимо тяжело. Что нужно было катастрофически много моральных сил, чтобы думать о платьях, прятать поросят и засыпать во время бомбежек. Что это так много — вспоминать сейчас именно об этом. О жизни, которая продолжалась, а не заканчивалась.

Только однажды вырвалось:

“Мы как-то с девчонками после бомбежки выбежали в поле, стали смеяться, танцевать, петь — в этом бою наша взяла! Мы были так счастливы. Фашистский самолет пролетел прямо над нами и сбросил гранату на мою подругу. Прямо в смеющееся лицо. Это было очень, очень, очень страшно”.

Первую любовь бабушка тоже встретила и потеряла во время войны.

“У нас был вечер танцев, на который старшие сестры взяли меня, семнадцатилетнюю, исключительно из жалости. К нам приехали наши военные — совсем молодые ребята, с шутками-прибаутками и песнями. Я посмотрела в глаза одного из них и влюбилась сразу же. И больше никого не любила за всю жизнь, кроме него”.

Через месяц все эти ребята оказались под Курской дугой. И главная любовь моей бабушки там погибла.
[450x311]
В семьдесят лет бабушка смотрела “Жди меня” и говорила: “Слушай, а вдруг он все-таки тогда не погиб, мой Витя? Может, можно вот так отправить заявку — и его найдут? Хотя нет. Я бы не хотела, чтобы он меня увидел такой — старой, некрасивой… Нет!”

А между тем, старой и некрасивой она так и не стала. “Нужно следить за фигурой, попу себе отъела на булочках”, “Маникюр для женщины обязателен”, “Приезжай посмотреть, какую я себе кофточку купила” — до последнего дня.

Девочка, приехавшая сразу после войны из богом забытого городка и поступившая в московский институт, вырастившая двух дочек (“Когда старшую рожала, врачи не приходили, бегала по коридору, звала их и боялась только, что ребенок выпадет”) и ставшая профессионалом в своем деле. Еще год после ее смерти было страшно открывать почтовый ящик: продолжали поздравлять со всеми праздниками с места работы.

Всегда жалеть других, а не себя, не знать, что такое позиция жертвы и усталость, верить в завтрашний день и любить жизнь — любую, пока она есть. Это особый дар особого поколения женщин, которые, пройдя через войну, отстаивали очереди за хлебом, мыли волосы хозяйственным мылом, а укладывали “на пиво” и всегда все делали сами — от ремонта до выкройки самых красивых на свете платьев для своих детей.

У них не было статуса ВКонтакте “Пашу, как лошадь; думаю, как мужчина; поступаю, как женщина”, но именно так они и делали. И почему-то всегда называли себя счастливыми. И что-то подсказывает: не только называли, но и считали.

Нам стоит учиться у нашего “поколения унесенных ветром” не огневой всесильности, а неиссякаемому патологическому оптимизму, который каждый раз заставляет молча вытягивать себя и своих близких за волосы из любого “конца света”. Хотя, что такое этот самый “конец света”, сильная женщина не знает.

Полина Кузьмицкая
http://news.tut.by/author/1693.html