Как это бывает в ходе женских разговоров, однажды  у меня возник вопрос: почему у неё, здоровой женщины, родился больной ребёнок? Она как-то буднично призналась:
– А меня  Бог наказал.

И, увидев мой удивлённый взгляд, продолжила:
– Когда старшему сыну, в то время единственному ребёнку, исполнилось два года, он тяжко заболел. И положили нас в больницу. Вернее, положили его одного, но я упросила врачей положить и меня. Разрешили с  условием, что буду присматривать и за другими детьми. В то время мамочкам официально разрешалось находиться в больнице вместе с ребёнком, если его возраст не превышал полутора лет.

В палате было четверо детей, в том числе девочка трёх с половиной лет, умственно отсталая. Она не умела говорить, не умела проситься на горшок, в её поведении присутствовали только инстинкты. Когда приносили еду и её запах заполнял всю палату, у девочки были видны проблески каких-то приятных эмоций. Она глазами следила за тарелками, чашками. И звуками, похожими на мычание, выражала радость.

Мне приходилось её кормить, она не умела самостоятельно принимать пищу. Её ненасытность вызывала во мне стойкое отвращение и ненависть. Никого в жизни я так не презирала, как её. Иногда ночью просыпалась от характерного запаха детских испражнений, приходилось её подмывать и переодевать. 

В палатном боксе была туалетная комната, и там, запершись, я с ненавистью била её наотмашь по щекам. За то, что не просится! Зато, что не терпит! За то, что каждый день кладёт в штаны! А потом с омерзением швыряла в детскую кроватку. От её рёва просыпались другие дети, а я долго не могла успокоиться после очередной вспышки гнева.

Иногда к этой девочке приезжала мать из далёкой провинции. Стояла у окна со стороны улицы и плакала, а девочка, заметив её,бурно выражала свой восторг. На её лице оживали все мышцы, она тянула к маме руки и мычала, подобие улыбки озаряло её лицо. Глаза начинали сверкать, и всем своим видом она выказывала желание воссоединиться с той женщиной за окном. Я удивлялась:«Дура дурой, а мать узнаёт».

И её матери я выражала своё неудовольствие, на что та смиренно отвечала, что дома у неё ещё есть дети, плюс домашняя живность, требующая ежедневного ухода. Оставить всё это ей не на кого и ухаживать за девочкой нет никакой возможности. На прощанье она пыталась всучить мне какие-то домашние припасы и, поминая Бога, сулила всяческие блага. А девочка потом долго сидела в своей кроватке, безучастная ко всему.
Когда нас выписали, я облегчённо вздохнула и почти забыла ту девочку. Раскаяние и стыд меня не тревожили.
Потом родился Даня, и через некоторое время врачи поставили меня в известность о его врождённом заболевании. Первой мыслью было: «За что? Почему?» И только потом, во время бессонных ночей, пришло понимание. Теперь каждую ночь в своих молитвах каюсь и прошу прощения. И каждый раз больная девочка стоит у меня перед глазами.