Люди лицемеры, Майки, люди ужасные лицемеры. И самое ужасное в этой истории то, что меня это раздражает адски просто, но я же порой не выдерживаю и сама становлюсь такая же. Миллион раз уже убеждалась, что нужно молчать, молчать, молчать, не выносить на свет свое мнение, если сам в нем не уверен. Потому что вот так говоришь, майки, а потом чувствуешь что-нибудь совсем другое и делаешь то, про что говорил не буду. И получается, что тоже лицемеришь.
Я поняла, что совсем перестала любить людей, Майк. И совсем перестала в них верить. Это страшнее, чем перестать верить им, мне кажется. Потому что поверить человеку можно и со временем, но поверить в него - только или сразу, или вообще никогда.
Грустно, Майки, что разочаровывают даже те, кто казался близок. Грустно читать какую-нибудь очередную ленту в очередной соцсети, и неожиданно ловить себя на том, что отвечаешь на чьи-то записи. Устно. И в самых нелицеприятных выражениях. Потому что эти люди разочаровали. Потому что устаешь от их показушности так, что начинает слегка подташнивать. А потом уже не слегка. А потом, глядя, как они прогибаются под очередного своего идола, считая, безусловно, что это совсем не так, хочется их, превратившихся уже в человеческую дугу, связать узлом, да покрепче, да чтоб больше не развязывались. 
Скучно, Майки, мне ужасно скучно. Раньше хотелось бегать в толпе, хватать за руки и кричать, что пора проснуться, встряхнуться, начать делать, творить, жить начать. А сейчас скучно кричать, потому что до них не докричаться. Потому что даже с тремя высшими можно, оказывается, остаться примитивным и тупым. Зашоренным. Не смотрящим дальше своего носа. 
Я устала от людей, Майк. Ужасно, отвратительно устала. У мамочки моей эта история началась лет в сорок, а к сорока пяти утвердилась окончательно. Мне восемнадцать, Майк, а я ровно так же морщусь, когда звонит домашний или, что еще катастрофичнее, домофон.
И я не знаю, во мне это дело, или в тех, кто меня окружает.