Таруса: Б.А.Ахмадулина – М.И.Цветаевой




[600x400]

Кроме стихов, Белла Ахмадулина много писала и говорила о Марине Цветаевой. Все это отражено в ее эссе, статьях и выступлениях. Хочется привести лишь начальные строки из эссе «Божьей милостью». Написано было оно в 1982 году для выступления на вечере, посвященном 90-летию со дня рождения Марины Цветаевой.



[500x500]

«В сей день – потому, что: День рождения, с которым друг друга мы поздравляем, но почему во всякий день Марина Цветаева, ее имя, все, что названо этим именем, вынуждают нас к особенному стеснению сердца, к особенной спертости воздуха в горле?»

Обе самозабвенно любили Тарусу. Теперь оба эти имени – Марина и Белла – благодаря поставленным им в этом малом городке памятникам, навеки соединены воедино.



[700x297]

Б.Ахмадулина
Таруса
Марине Цветаевой

I.

Какая зелень глаз вам свойственна, однако…
И тьмы подошв – такой травы не изомнут.
С откоса на Оку вы глянули когда-то:
на дне Оки лежит и смотрит изумруд.

Какая зелень глаз вам свойственна, однако…
Давно из-под ресниц обронен изумруд.
Или у вас – ронять в Оку и в глушь оврага
есть что-то зеленей, не знаю, как зовут?

Какая зелень глаз вам свойственна, однако…
Чтобы навек вселить в пространство изумруд,
вам стоило взглянуть и отвернуться: надо
спешить, уже темно и ужинать зовут.

II

Здесь дом стоял. Столетие назад
был день: рояль в гостиной водворили,
ввели детей, открыли окна в сад,
где ныне лют ревнитель викторины.

Ты победил. Виктория – твоя.
Вот здесь был дом, где ныне танцплощадка,
площадка-танц, иль как её… Видна
звезда небес как бред и опечатка

в твоём дикоязычном букваре.
Ура, ты победил, недаром злился
и морщил лоб при этих – в серебре,
безумных и недремлющих из гипса.

Дом отдыха – и отдыхай, старик.
Прости меня. Ты не виновен вовсе,
что вижу я, как дом в саду стоит
и музыка витает окон возле.

III

Морская – так иди в свои моря!
Оставь меня, скитайся вольной птицей!
Умри во мне, как в мире умерла,
темно и тесно быть твоей темницей.

Мне негде быть, хоть всё это – моё.
Я узнаю твою неблагосклонность
к тому, что спёрто, замкнуто, мало.
Ты – рвущийся из душной кожи лотос.

Ступай в моря! Но коль уйдешь с земли,
Я без тебя не уцелею. Разве –
как чешуя, в которой нет змеи:
лишь стройный воздух, вьющийся в пространстве.

IV

Молчали той, зато хвалима эта.
И то сказать – иные времена:
не вняли крику, но целуют эхо,
к ней опоздав, благословив меня.

Зато, её любившие, брезгливы
ко мне чернила, и тетрадь гола.
Рак на безрыбье или на безглыбье
пригорок – вот вам рыба и гора.

Людской хвале внимая, разум слепнет.
Пред той потупясь, коротаю дни
и слышу вдруг: не осуждай за лепет
живых людей – ты хуже, чем они.

Коль нужно им, возглыбься над низиной
их бедных бед, а рыбья немота
не есть ли крик, неслышимый, но зримый,
оранжево запекшийся у рта.

V

Растает снег. Я в зоопарк схожу.
С почтением и холодком по коже
увижу льва и: - Это лев! – скажу.
Словечко и предметище не схожи.
А той со львами только веселей!
Ей незачем заискивать при встрече
с тем, о котором вымолвит: Се лев. –
Какая львиность норова и речи!

Я целовала крутолобье волн,
просила море: - притворись водою!
Страшусь тебя, словно изгнали вон
в зыбь вечности с невнятною звездою.

Та любит твердь за тернии пути,
пыланью брызг предпочитает пыльность
и скажет: - Прочь! Мне надобно пройти. –
И вот проходит – море расступилось.

VI
Как знать, вдруг – мало, а не много:
невхожести в уют, в приют
такой, что даже и острога
столь бесприютным не дают;

мгновения: завидев Блока,
гордыней скул порозоветь,
как больно смотрит он, как блёкло,
огромную приемля весть
из детской ручки;

ручки этой,
в страданье о которой спишь,
безумием твоим одетой
в рассеянные грёзы спиц;

расчета: властью никакою
немыслимо пресечь твою
гортань и можно лишь рукою
твоею,-

мало, говорю,
всего, чтоб заплатить за чудный
снег, осыпавший дом Трёхпрудный,
и пруд, и труд коньков нетрудный,
а гений глаза изумрудный
всё знал и всё имел в виду.

Две барышни, слетев из детской
светёлки, шли на мост Кузнецкий
с копейкой удалой купецкой:
Сочельник, нужно наконец-то
для ёлки приобресть звезду.

Влекла их толчея людская,
пред строгим Пушкиным сникая,
от Елисеева таская
кульки и свертки, вся Тверская –
в мигании, во мгле, в огне.

Всё время важно и вельможно
шёл снег, себя даря и множа.
Сережа, поздно же, темно же!
Раз так пройти, а дальше – можно
стать прахом неизвестно где.

1977 – 1979


Чувствуется, что особый ритм "тарусского" цикла обусловлен сопряжением граней глубоко интимного общения лирического "я" с главной героиней, так и не названной по имени, а также художественного восприятия внешних реалий, воскрешающих ее присутствие.

Строками этого стихотворения сказано главное. Лишних слов не требуется.

Серия сообщений "Ахмадулина Б.А.":

Часть 1 - Дмитрий Быков. Bella
Часть 2 - Лидия Графова. Белла вернулась
Часть 3 - Белла Ахмадулина. Сентябрь
Часть 4 - Таруса. Белла и Марина.
Часть 5 - Таруса: Б.А.Ахмадулина – М.И.Цветаевой
Часть 6 - «Промельк встречи»
Часть 7 - Бэлла Ахмадулина. Памяти Бориса Пастернака
...
Часть 11 - Какое блаженство
Часть 12 - Сны о Грузии
Часть 13 - Б.А. Ахмадулина: Сумерки