Люди ли женщины?

См. Эксперименты по гибридизации человека-обезьяны и «Собачье сердце» М. Булгакова
https://www.liveinternet.ru/users/4768613/post430038193/

Пытаясь найти в предприятии Иванова нравственный изъян, мы на самом деле судим его за непоследовательность, - т.е. не за сами опыты, а за то, что он не сделал и не готов был делать из них необходимых нравственных выводов, вовсе не собираясь отказываться от отношения к обезьянам как к лабораторным животным. В то же время мы видим, что когда граница между “человеком” и “животным” оказывается хотя бы сколько-нибудь “прочной”, то утверждается “прочность” за счет предрассудков, за счет дискредитировавших себя границ между людьми, за счет невозможной более в современном мире веры в органическое строение общества. Выходя за рамки представлений о личности как основном и, пожалуй, единственном источнике морали, мы могли бы, в принципе, опереться на идею неких “естественных” общностей, объединяющих людей по “праву рождения” и потому обладающих этической непреложностью, но всякий раз идея эта оказывается безнадежно скомпрометированной.

И если в предыдущей главе речь шла о предрассудках расовых, то здесь мы оказываемся свидетелями того, как планы проведения экспериментов на женщинах делают явными стереотипы неравенства полов, присутствующие, по-видимому, в нашем собственном сознании.


С одной стороны, планы проведения опытов в Сухуми находились в общем русле политики эмансипации женщин. Большевики осуществили передовые для своего времени реформы, касавшиеся семьи и положения женщин, отменив, например, унизительные законы о внебрачных детях и разрешив разводы. Когда в 1928 г. началась так называемая “культурная революция”, то на очередь дня вышли лозунги радикального преобразования быта и “разрушения семьи” [63].

И наряду с отрицанием патриархальной семьи и “семейного рабства”, большевики, по крайней мере некоторые из них, признали, как увидим, и “право” женщин на добровольное участие в опытах гибридизации. С другой стороны, опыты, в которых матерью гибрида является женщина, вызывают у нас, похоже, намного большее возмущение, чем такие же опыты, где в качестве матери выступает самка шимпанзе.

Но, собственно говоря, почему? Вопрос этот неизбежно возникает, коль скоро мы действительно считаем, что мужчина и женщина несут равную ответственность перед своим потомством. Почему человеческое - пусть даже наполовину - существо, рожденное обезьяной и несущее человеческие гены, переданные отцом-мужчиной, возмущает наши “естественные” чувства меньше, чем гибридное существо, рожденное женщиной?

Наверно, потому, что в первом случае все происходит не на глазах у отца, который может просто “забыть” о своем потомстве еще до появления его на свет, тогда как о таком же гибриде-ребенке, рожденном в человеческом обществе и воспитывающемся в детской, “забыть” будет намного сложнее.

Но ведь это чисто мужское различие, продиктованное неравенством полов и лицемерной общественной моралью, разрешающей мужчинам то, что запрещается женщинам. Сходно оно и с тем “тонким” различием, которое мужчины-расисты проводили в колониях: мулаты в семьях негритянок - простительная слабость европейцев, а появление такого же ребенка у белой женщины - непростительный грех.
Очевидно, нам особенно сложно принять, что даже такие искренние и естественные эмоциональные реакции, как ненависть, отвращение или страх, могут быть не проявлением нашего аутентичного “я”, а производным от общественных интересов и стереотипов. Тем не менее в данном случае это, по-видимому, так: если опыты осеменения самок шимпанзе этически приемлемы, то почему непозволительны опыты осеменения женщин, добровольно согласившихся в них участвовать?

Вернувшись в Москву осенью 1927 г., Иванов был вынужден сосредоточиться на работе в ветеринарии. По прошествии некоторого времени он напишет своему давнему другу Н.Я. Кузнецову, что оценка Академией наук его опытов резко изменилась:

"...Кругом, кроме явного замешательства и даже хулиганского отношения, редко видишь хотя бы терпимое отношение к моим необычным исканиям. Однако я не сдаюсь и, наплевав на выходки наших «старцев» и их подхалимов, продолжаю добиваться возможности начатые опыты довести до более солидного числа и получить ответ на поставленные вопросы. Веду переговоры и надеюсь получить поддержку там, где, если нет академического колпака на голове, есть здравый смысл и отсутствие профессиональной нетерпимости" [64].

Как говорилось выше, академики были возмущены намерением Иванова изменить заявленные первоначально планы и экспериментировать на африканских женщинах; а кроме того, негодование могло вызвать у них и намерение проводить дальнейшие опыты на советских женщинах, пусть даже с полного их согласия. 11 апреля 1928 г. на заседании Отделения физико-математических наук академик В.Л. Комаров, ботаник и будущий президент Академии, заявил:

“...А[кадемии] н[аук] следует высказать ясно и твердо свое вполне отрицательное отношение к предложению профессора И. И. Иванова о скрещивании человека с обезьяной как не научному и не могущему дать никакого результата”
Но почему, спрашивается, В.Л. Комаров не протестовал против этих опытов, когда они обсуждались в Академии еще в 1925 г.? Можно предположить, что дело здесь не в столько в “ненаучности”, сколько в том, что, с точки зрения академиков, Иванов в Африке вышел за границы допустимого. Ведь, как не раз отмечалось историками, научному сообществу подчас “легче” пожертвовать репутацией отдельного ученого и объявить работы его “ненаучными”, чем признать, что подлинно научные исследования могут “незаметно” перейти нравственную грань [65].

Ожидания Иванова, о которых он писал Кузнецову, были теперь еще в большей степени, чем прежде, связаны с коммунистами. И не только с администраторами, но и с коммунистами-учеными, а также структурами, создававшимися ими для “большевизации” науки. Прежде всего - с Коммунистической академией; она была основана еще в 1918 г. и занималась проблемами общественных наук, но 31 января 1925 г. организовала под началом математика и будущего исследователя Арктики О.Ю. Шмидта Секцию естественных и точных наук “для борьбы за строго материалистическую науку” [66]. В первые годы в секции господствовали так называемые “механисты” - представители одного из двух, соперничавших в Академии философских направлений, большая часть из которых занимала применительно к биологии ламаркистские позиции. Но в 1928-1929 гг. верх в Академии одержали “диалектики”, или представители школы А.М. Деборина. Среди них были и серьезные ученые. Одним из активных деятелей секции стал выдающийся генетик профессор А.С. Серебровский, а заместителем Шмидта - ученик Серебровского генетик и врач С.Г. Левит, он через несколько лет организует в Москве первый в Европе Медико-генетический институт. К этой же группе генетиков-коммунистов следует отнести И.И. Агола, В.Н. Слепкова, а также историка и философа биологии М.Л. Левина, в прошлом ученика знаменитого швейцарского антрополога Р. Мартина [67].

С самого начала секция уделяла внимание исследованиям, которые были, с ее точки зрения, особенно важны для упрочения материалистических идей в естествознании либо не могли по идеологическим причинам развиваться в капиталистических странах. Так, в 1926 г. секция, где тогда еще господствовали ламаркисты, оказала поддержку австрийскому зоологу П. Каммереру: в своих опытах он якобы доказал наследование приобретенных признаков, а непризнание его результатов на Западе в Комакадемии относили на счет его прогрессивных политических, а также материалистических взглядов. В предвидении, как полагали в секции, скорой кончины И.П. Павлова и неминуемого “раздела его научного наследства”- между учениками Комакадемия пригласила на работу одного из учеников - “материалистически настроенного” Д.С. Фурсикова, организовав для него в 1926 г. специальный Институт по изучению высшей нервной деятельности. Наконец, в Комакадемии думали и об опытах Иванова. 23 июня 1928 г. на заседании президиума Комакадемии экономист-аграрник Л.Н. Крицман заявил: “...Прошу дать мне ответ на вопрос: когда мы организовали Секцию Естественных и Точных наук, то в числе привлекательных тем ставили вопрос о человеке и обезьяне и возможности соединения”. Крицману сразу же ответил присутствовавший на заседании М.Л. Левин, сославшись при этом на попытки, предпринятые Ивановым в Африке: “Экспедиция Иванова, отвратительно поставленная, потерпела фиаско” [68]. Последующее показало, что Комакадемия была не прочь “поставить” эти исследования сама.

19 апреля 1929 г. в Кремле под председательством заместителя Горбунова Е. П. Воронова состоялось “Совещание по вопросу о возможности постановки в Сухумском Питомнике опытов искусственного осеменения между антропоидными обезьянами, а также между последними и человеком”. Совещание, на котором кроме Воронова, Иванова и Тоболкина, присутствовали О.Ю. Шмидт, А.С. Серебровский, С.Г. Левит, а также ученик Иванова профессор М.М. Завадовский, постановило: “Просить Коммунистическую Академию взять на себя всестороннее рассмотрение выдвинутых проф. Ивановым предложений <...> и затем взять на себя постановку необходимых опытов”. Совещание особо отметило, что Академия наук все еще не прислала заключения на отчет Иванова. И здесь необходимо иметь в виду, что к концу 1928 г. Академия наук стала для советского правительства (в том числе для Н.П. Горбунова и его подчиненных) врагом - оплотом “старой” науки, подлежащим реформированию или ликвидации. Конфликт был прямо связан с начавшейся “культурной революцией” и ставил, в свою очередь, вопрос о новых формах организации научных исследований в стране. Коммунистическая академия выглядела в этих условиях одним из кандидатов, призванных заменить “старую” Академию в роли высшего научного учреждения [69].

То, что совещанием планировалось и скрещивание различных видов обезьян между собою, а не только обезьян с человеком, не должно вводить нас в заблуждение: в Сухумском питомнике попросту не было тогда достаточного числа половозрелых обезьян для осуществления этой, первой части проекта. Не случайно, в проекте постановления совещания, предварительно подготовленном Ивановым, о скрещивании обезьян декларативно говорилось только в первом пункте, остальные же - пять из шести пунктов - посвящены именно опытам на женщинах:

Опыты гибридизации путем искусственного осеменения женщин спермой антропоида могут <...> быть поставлены только при письменно выраженном со стороны женщин согласии подвергнуться искусственному осеменению спермой антропоида, взять на себя риск опыта и на время опыта подчиняться требуемому режиму изоляции.
Опыты должны быть обставлены всеми необходимыми предосторожностями и протекать в условиях строгой изоляции женщин...
Опыты должны быть поставлены на возможно большем числе женщин и во всяком случае не менее, как на 5.
Научное руководство опытами должно быть всецело возложено на проф. Иванова, в помощь и распоряжение которого необходимо предоставить врача...
На проведение вышеуказанных опытов необходимо выделить специальную сумму денег для оплаты расходов, связанных с содержанием опытных женщин, оплатой содержания врача - помощника проф. Иванова, поездок проф. Иванова из Москвы в Сухум и обратно... [70]
Посмотрим, как проходило обсуждение проекта в самой Комакадемии. Уже через 4 дня, 23 апреля 1929 г., было созвано специальное заседание президиума Общества биологов-материалистов, существовавшего при Секции естественных и точных наук. Президиум пришел к следующему мнению: “Считать постановку опытов весьма желательной и своевременной”.
“Для постоянного наблюдения за этой работой и для всемерной ее поддержки” общество избрало комиссию в составе М.Л. Левина, С.Г. Левита, А.С. Серебровского, самого Иванова, а также члена общества Е.С. Смирнова, энтомолога, в прошлом “механиста” и, в отличие от всех других членов комиссии, - последовательного ламаркиста. По докладу О.Ю. Шмидта решение общества и полномочия комиссии были утверждены президиумом Комакадемии [71].

На состоявшемся вскоре заседании Комиссия постановила: “...Необходимо приступить к обеспечению опыта привлечением к нему возможно большего числа женщин, во всяком случае не менее 5, идейно, но не материально заинтересованных в нем”. Вероятно, пункт об “идейной заинтересованности”, о котором не было речи в более ранних документах, был для Комиссии особенно важен. В целом на опыты предусматривалось ассигнование достаточно больших средств: 33100 рублей, которые предполагалось взять из общей суммы, ассигнованной правительством Сухумскому питомнику. Непосредственные приготовления планировалось начать уже “в текущем году”, но “до выяснения результатов опыта” никто из участвующих в его подготовке не должен был “выступать ни в печати, ни устно с изложением хода работ” [72].

С экспериментами следовало спешить, ибо ни у кого в мире тогда не было достаточного опыта акклиматизации антропоидных обезьян, и взрослые обезьяны, как правило, быстро погибали в неволе. А в Сухуми имелся всего один половозрелый самец: 26-летний орангутанг Тарзан. В то же время Иванов уже располагал письмом, по крайней мере, от одной молодой женщины из Ленинграда, добровольно вызвавшейся участвовать в опытах.

“Осмелюсь обратиться к Вам с предложением. - писала она еще 16 марта 1928 г. - Из газет я узнала, что Вы предпринимали опыты искусственного оплодотворения обезьян человеческой спермой, но опыты не удались. Эта проблема давно интересовала меня. Моя просьба: возьмите меня в качестве эксперимента <...> Умоляю Вас, не откажите мне. Я с радостью подчинюсь всем требованиям, связанным с опытом. Я уверена в возможности оплодотворения <...> В крайнем случае, если Вы откажете, то прошу написать мне адрес какого-либо из иностранных ученых-зоологов” [73].
В этом письме, как, впрочем, и во всех других документах Комиссии, совершенно обходится один очень важный пункт. С одной стороны, за женщиной признается право самой распоряжаться своим телом и рожать детей вне брака. И в своем письме корреспондентка Иванова подчеркивает, что “живет одна” и “ничто” ее “не связывает”. Но, с другой стороны, неясно, стали бы, в случае успеха опыта, отношения женщины и рожденного ею гибрида отношениями матери и ребенка.

Если нет и если ребенка предполагалось отобрать, либо сама мать отреклась и отказалась бы от своих прав в пользу экспериментаторов, - то у нашей гадливости, вызываемой приготовлениями к этим опытам, появляется как будто законное этическое основание, так же как и в случае отречения от своего гибридного потомства мужчины - донора семени. Мы говорим “как будто”, поскольку в практике современной репродуктивной медицины, использующей анонимных доноров половых клеток, идея нерасторжимой связи “биологических родителей” (в данной практике - лишь “доноров”) и их детей перестает быть нравственно обязательной и заменяется, в лучшем случае, системой договоренностей между участвующими сторонами, призванными гарантировать благо ребенка.

Если же предположить, что на вопрос об отношениях женщины и “гомункулюса” ответ был бы утвердительным, т.е. отношения эти стали бы отношениями матери и ребенка, то из этого, по-видимому, следует вполне “человеческий” статус гибрида, - ведь, несмотря ни на что, эмоциональная и этическая солидарность родителей (в данном случае - настоящей, а не просто “биологической” матери) и детей пока еще остается той элементарной основой, на которой строится и солидарность “видовая”, общечеловеческая.

О том, что матери неизбежно полюбят своих детей-гибридов, которые по одной этой причине будут принадлежать человеческому обществу, - писал тогда же, в конце 1920-х гг., в рукописи неопубликованной книги М.Ф. Нестурх. Хотя он и называет матерей - “самоотверженными женщинами”, но их любовь, уверяет он, будет совершенно естественной, ведь гибриды не будут ни “уродами” (вероятность уродств, по его мнению, мала), ни патологическими созданиями. Таким образом, гибридов следует включить в состав общества и поставить под защиту закона [74]. Но оставалась бы тогда хоть какая-то возможность отрицать известный этический статус - защиту, в частности, от жестокого обращения - также и за человекообразными обезьянами? Ведь абсолютно равное биологическое расстояние отделяло бы гибридное существо, законно признанное человеком, от обоих родителей.

Мы не знаем, насколько Иванов и другие члены Комиссии были близки к тому, чтобы выполнить свое исходное намерение привлечь к опытам “не менее 5 женщин”, но во всяком случае с ленинградской корреспонденткой Иванов поддерживал переписку, ободряя ее обещаниями о скором начале опытов. Уже 23 марта 1928 г., едва получив первое ее послание, Иванов спешно набросал черновик ответа: “М [илостивая] г [осударыня], спешу сообщить Вам, что Ваше письмо получил и принимаю к сведению Ваше предложение. Как только это окажется нужным и возможным, обращусь к Вам с письмом”. Через восемь месяцев, 12 ноября 1928 г., он сообщал: “Опыты в Сухуме производиться несомненно будут. Задержались они благодаря запозданию прибытия обезьян из-за границы <...> Условия Вашего приезда, как Вам писал, остаются те же (Письмо "с условиями" не сохранилось. - К.Р.)”. В 1929 г. Иванов вступил в переговоры и с женщиной-гинекологом, которой предложил проводить опыты в Сухуми и которая чрезвычайно заинтересовалась этим предложением. Однако ленинградской корреспондентке Иванов вынужден был 31 августа 1929 г. ответить, по-видимому, по телеграфу: “Пал оранг. Ищем замену” [75].

Тарзан умер (очевидно, еще во второй половине июня) от атеросклероза сосудов и кровоизлияния в мозг. По крайней мере отчасти виновато было питание: антропоидные обезьяны нуждались в бананах и других тропических фруктах, но холодильных камер, где можно было бы их хранить, в Сухуми, по-видимому, не было. В докладе директора Института экспериментальной эндокринологии, старейшего русского врача профессора В.Д. Шервинского на заседании ученого медицинского совета Наркомздрава приводятся любопытные данные о том, что из бананов приходилось варить варенье! И сотрудники питомника были рады, когда антропоидные обезьяны соглашались есть любую, пусть даже совсем не подходящую для них пищу. Так, Тарзан одно время ел одни куриные яйца: “От 15 до 18 шт[ук] в день <...> и стал чувствовать себя не особенно хорошо” [76].

Вероятно, смерть орангутанга рассматривалась Ивановым лишь как временная остановка уже решенного дела. На будущий год были запланированы новые закупки человекообразных обезьян, и, действительно, в 1930 г. в питомник прибыли 5 шимпанзе, хотя мы и не знаем, были ли они половозрелыми [77]. Однако в 1930 г. в судьбе самого Иванова произошли роковые изменения. Кроме смелых экспериментов, “культурная революция” сопровождалась воспитанием своих, новых специалистов и преследованиями, буквально “избиением” старых кадров. Между тем сам Иванов явно относился к людям “бывшим” не только по возрасту и дореволюционному прошлому, но и, что немаловажно, по манере держаться, отказаться от которой было сложнее, чем привыкнуть использовать новые, “правильные” слова о “естественно-историческом мировоззрении” или “просвещении масс”. Как и раньше, помочь Иванову могло бы покровительство Горбунова, но, очевидно, позиции его также пошатнулись, после того как непосредственный начальник - председатель Совнаркома А.И. Рыков - был зачислен Сталиным в группу “правых”.

В то же время лаборатория Иванова, занимавшаяся вопросами искусственного осеменения домашних животных и существовавшая в конце 20-х - начале 30-х гг. в составе Института экспериментальной ветеринарии, а затем переведенная во Всесоюзный институт животноводства, должна была резко расширить масштаб работ. С началом коллективизации и концентрацией отнятого у крестьян скота на колхозных и совхозных фермах появилась возможность проводить искусственное осеменение в действительно массовых масштабах, за что Иванов вообще-то всегда и выступал. Чтобы справиться с увеличившимся объемом организационных дел, в частности, с переговорами с различными учреждениями, Иванов взял к себе на службу партийного работника О.Ф. Неймана. Тот, не долго думая, сговорился с одним из учеников Иванова В.К. Миловановым и организовал травлю Иванова. Летом-осенью 1930 г. в Наркомземе и в Институте экспериментальной ветеринарии прошла череда собраний и совещаний, на которых Иванова обвиняли, по сути дела, в прямом вредительстве - использовании негодных и дефектных инструментов (катетеров) для осеменения коров. А 13 декабря 1930 г. он был арестован. Горбунов помочь уже ничем не мог, поскольку 30 декабря, сразу же за уходом Рыкова с должности председателя правительства, покинул свой пост и он. Нейман же стал заведующим в бывшей лаборатории Иванова [78].

На следствии Иванов был вынужден, как позднее писал сыну, под влиянием следователя “ради общественного блага надеть на себя маску бандита”; затем “за участие в контрреволюционной организации” он был сослан на 5 лет в Казахстан. Но в середине 1931 г. - одновременно с постепенным отходом от общей линии “культурной революции” - была, как известно, свернута и кампания против старых специалистов: к тем из них, кто уцелел и остался на свободе, предписывалось теперь относиться “внимательно” и “заботливо”, а части из ранее сосланных было разрешено вернуться обратно. После письма одному из руководителей государства (предположительно М.И. Калинину) Иванов был 1 февраля 1932 г. досрочно освобожден от ссылки с правом жить в любом месте СССР. Однако здоровье его было подорвано, и 20 марта 1932 г. Иванов скончался от кровоизлияния в мозг, “накануне, - отмечалось в некрологе, - намеченного отъезда в Москву и на курорт для отдыха и лечения” [79].

Если бы не смерть, то Иванов, скорее всего, смог бы продолжить свою деятельность по искусственному осеменению домашних животных, хотя, возможно, и не в прежнем своем институте, а в каком-то другом учреждении. Однако представившийся ему в конце 1920-х гг. исторический шанс - проводить “смелые” эксперименты гибридизации человека и обезьяны, противопоставляя их “буржуазной науке”, - был все равно безвозвратно упущен.

С одной стороны, в результате продолжавшейся борьбы философских направлений в Комакадемии старое руководство Секции естественных и точных наук (Шмидт, Левит, Левин, Агол) вынуждено было к концу 1930 г. уйти. С другой стороны, в жизни советского общества появились новые идеологические запреты и табу. Одним из них стал запрет на “биологизацию”, или “перенесение” биологических закономерностей на явления общественные. И что уж говорить о планировавшихся Ивановым опытах, если под удар попала даже дарвиновская теория антропогенеза! Так, когда после долгого перерыва и под новым названием в 1932 г. возобновил издание “Антропологический журнал” (до этого - “Русский антропологический журнал”), то в открывшей номер редакционной статье особо подчеркивалось, что в прошлом советские антропологи излишне увлекались биологической стороной антропогенеза, пренебрегая “социальной” стороной и предавая забвению теорию Ф. Энгельса, которая должна отныне дополнять теорию Дарвина. Именно тогда прекращает существование и советская евгеника, хотя в каких-то своих разделах и возрождаясь позднее, в 1930-е гг., под “покровительственной окраской” медицинской генетики. Академик В.Н. Сукачев, создатель учения о “растительных сообществах”, вынужден в это же время переделать международно признанное название своей науки: из “фитосоциологии” она в Советском Союзе (и только здесь!) становится “фитоценологией” [80].

Хотя до сих пор трудно сказать, когда и кем впервые был использован ярлык “биологизации”, однако очевидно, что критика “чрезмерно” близких связей биологического и социального (и даже чисто языковых аллюзий!) стала предвестником и одним из первых проявлений скорого уже сворачивания “культурной революции” и прекращения экспериментов в культуре, образовании и науке. В частности, Комакадемия, созданная для большевизации “старой” науки, в начале 30-х гг. стала терять свое значение, а в 1936 г. была вообще закрыта. Другим проявлением все тех же политических и культурных сдвигов (американский социолог Н. Тимашев назвал их, в противоположность “великому перелому” конца 20-х - начала 30-х гг., “великим отступлением” - “the great retreat”) стало инициированное “сверху” постепенное возвращение в 30-е гг. к “традиционным” семейным ценностям. Можно сказать, что в культурно консервативном, пуританском сталинском государстве и к “необычному” женскому поведению стали относиться намного с большим недоверием, чем раньше - не только во время культурной революции, но и, пожалуй, в 20-е гг. в целом.

Как отмечалось во второй главе, проблема гибридизации человека и обезьяны обсуждалась в XX в. неоднократно исследователями в разных странах мира. Тем не менее после Иванова никто, насколько нам известно, осуществить эти опыты не пытался. Одна из причин - чисто методического свойства. Наиболее крупным центром изучения человекообразных обезьян стал приматологический центр Р. Иеркеса в США, который приступил к выращиванию и изучению в широких масштабах шимпанзе после получения специального гранта от Рокфеллеровского фонда в 1929 г. Однако там довольно быстро добились естественного размножения человекообразных обезьян в неволе, так что методика искусственного осеменения осталась невостребованной и незнакомой приматологам вплоть до середины 70-х гг., когда впервые была применена для размножения шимпанзе [81].

В итоге, вопрос о том, были ли опыты Иванова простым историческим курьезом, либо (так же, как в работах по искусственному осеменению домашних животных) он на много лет опередил ученых других стран, зависит от нашего отношения к этической стороне дела.
В Советском Союзе 20-х гг. его идеи стали осуществимы благодаря сочетанию двух факторов: веры в науку и скептически-враждебного отношения к “традиционным” ценностям, готовности “наплевать” на “общепринятую”, или “мещанскую” мораль, коль скоро запреты не могут быть объяснены рациональными, понятными доводами. Но так ли уж это сочетание уникально, учитывая, что и современные общества по-своему преклоняются перед силой и возможностями науки, а, с другой стороны, пересмотр традиционных ценностей вовсе не закончился с культурными экспериментами 20-х гг.? Возможно, впрочем, что еще одним условием, необходимым для подобных опытов, является и некая “положительная” нравственная задача, решению которой эти опыты могли бы способствовать. И не услышится ли тогда, коль скоро такая задача найдется, в истории опытов Иванова - “музыка будущего”?
http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/ECCE/IVAPITEK.HTM