Это цитата сообщения ELENA_STOPKO Оригинальное сообщение

ВСЯ ЖИЗНЬ - ИГРА...

[400x80]

[309x72]

Родоначальник детектива, великий Эдгар По сказал: «Самая поэтическая тема на свете – это смерть молодой прекрасной женщины».
А если эта женщина – актриса, певица, оперная примадонна? Если она – кумир тысяч людей? Если она властвует над умами и покоряет сердца?
А если она превращает свою смерть в зрелище? Если она решается умереть на сцене? Не понарошку. По-настоящему! На глазах у битком набитого зрительного зала!

Что могло заставить ее решиться на публичное самоубийство? Привычка выставлять все напоказ? Желание потрясти партер, ложи и галерку не притворными, – истинными страданиями и болью? Агонией любви?
Или смерть на подмостках для нее так же естественна, как и жизнь на подмостках?
Попробуйте разгадать эту загадку, которая более ста лет будоражит умы…

[495x700]


Купеческая дочь-полукровка, капризная взбалмошная красавица, оперная дива, драматическая актриса – это все о ней, о Евлалии.
Калужский купец Павел Кадмин женился на цыганке. Ходили слухи, что выкрал ее из табора. Увидел, потерял голову и решился на смешение крови.
От того брака родились три дочери. Две – в отца, а третья – вылитая мать. Черноволосая, чернобровая, черноглазая, необузданная, с поистине огненным темпераментом. И при этом – замкнутая, одинокая. С болезненным самолюбием и жаждой быть первой во всем.
Но с того же самого детства девочка пела.
Маленькая Влаша, как ее ласково звали в семье, рано научилась читать и писать. В 12 лет отец отдал ее в институт для благородных девиц в Санкт-Петербурге. Строгая дисциплина сего заведения оказалась бессильной перед молоденькой курсисткой Евлалией. Но ей прощали своеволие и вспыльчивость за чарующий голос.
Однажды на институтский концерт пригласили известного на всю Россию промышленника и мецената Николая Рубинштейна. «Поражённый пением Евлалии, он убедил её непременно посвятить себя музыке и стать певицей» и предложил ей обучение в Московской консерватории.
В семнадцать лет судьба дала ей шанс стать звездой. И девушка его не упустила. И вот тут мы дошли до сути: КАК должна была петь 17-летняя девочка, чтобы видавший виды, известный от Москвы до Парижа пианист, директор им же четыре года назад созданной Московской консерватории взялся ее в чем-то убеждать?
1870-й год для Кадминой был тяжёлым. Умер отец. Они с матерью остались совсем без денег. И что было бы, если бы не Рубинштейн. В том же году он устроил Кадмину в консерваторию по классу пения и даже выбил ей стипендию. С этого момента её жизнь целиком была посвящена искусству.

[461x700]

Ровно через год Евлалия Кадмина дебютировала на сцене, в опере «Орфей и Эвридика». Публика восторженно рукоплескала. Ее магическое меццо-сопрано, ее юная красота и колдовская цыганская кровь поразили и покорили взыскательных зрителей. Она становится даже не звездой – ослепительной кометой, несущейся по театрально-музыкальным небесам.
Первые же шаги на подмостках сделали Евлалию оперной дивой первой величины. Сам Петр Ильич Чайковский написал и преподнес ей в дар романс. Композиторы и импресарио ищут ее расположения, наперебой предлагают произведения и контракты.
Толпы поклонников осыпают ее цветами, поджидают после выступления. Впрягаются в ее карету вместо лошадей и везут по столичным улицам. Стоит только поймать гипнотический, бездонный взгляд Кадминой, как по телу словно пробегает разряд молнии, голова идет кругом, а сердце начинает бешено колотится.

Два года Большого театра, ещё год Мариинского в столице — и успех, успех, успех. Одновременно у Кадминой всё сильнее портится характер. Кажется, она сама это осознаёт и относится не без иронии. Так, в Петербургский период какую-то официальную бумагу она подписывает: «Сумасшедшая Евлалия».

Характер портится, а взлёт продолжается, публика восхищается так, как только могла восхищаться столичная публика середины 19 века. Критики что-то пишут о бархатном меццо-сопрано. А сама Кадмина в феврале 1876 года возвращается из Петербурга в Москву, а ещё через некоторое время уезжает в Италию. Девушка из Калуги. Дочь цыганки и купца средней руки. Ей 22 года. И в Италии её принимают. О, как!

[700x466]

Здесь будет, скажем так, интермедия. Я хочу, чтобы мой увлечённый читатель использовал воображение и представил себе Харьков образца 1880 года. Центр города по большей части вымощен брусчаткой. По пустынным, по нынешним меркам, улицам неспешно движутся конки, трамваи и такие характерные горожане… простите, мещане 19 века. И всё это, конечно, в сепии, с пылью, попавшей на плёнку, с бликами и вспышками, с пощёлкиванием проектора, заглушаемым игрой тапёра.
Краснооктябрьская улица называется Конторской, и на ней находится известнейший в городе публичный дом — теперь это здание принадлежит Академии культуры, конечно. Полтавский шлях уже двести лет существует и почти сто лет называется Екатеринославской улицей, которую горожане проклинают после каждого дождя. Из-за легендарной харьковской грязи даже в школах в межсезонье отменяли занятия, объявляя «грязевые каникулы». Салтовка и Алексеевка как районы города начисто отсутствуют, а вот в центре города мне ясно представляется гуляющий с друзьями сын академика Императорской академии наук, основателя физико-химической науки как таковой и, как потом выяснится, прекрасный представитель своего славного рода, интеллигентный, хорошо воспитанный 18-летний юноша по фамилии Бекетов. Хотя нет, не с друзьями, с дамой. Пусть лучше он будет с юной девушкой.

Вот так живёт город со своей знатью, традициями, тихо, мирно и спокойно, и в него из Киева приезжает не кто иной, как солистка, знаменитейшая (реально знаменитейшая по тем временам) русская певица и актриса Евлалия Павловна Кадмина. И если бы здесь у нас была приличная историческая статья, то надо было бы сказать так: «Харьковская публика не могла себе даже представить, что ей придётся увидеть всего через полтора года». Но я скажу честнее. Харьков театральный в ту пору провинцией не был и так, но Кадмина организовала ему такую светскую встряску, с такой силой передёрнула всё знакомое и ясное, что равнодушных не осталось. Сделала она это, правда, ценой собственной жизни, но прошу своего нетерпеливого читателя всё же не торопить меня с рассказом. Правильная последовательность — залог хорошего впечатления, так что я, не торопясь, продолжу.

[700x463]

В Италии Кадмина живёт два года. За это время она выступает в Милане, Неаполе, Турине и Флоренции.
Шлифует мастерство, берёт уроки у прославленных мэтров бельканто. Там же Евлалия учится петь партии не меццо-сопрано, а сопрано, и их исполнение тешит её самолюбие. И там же она тяжело заболевает, и на этой почве знакомится с врачом Эрнесто Фальконе, с которым у неё вспыхивает роман, и в 1877 году они женятся. А осенью 1878 Кадмина вместе с мужем переезжает обратно в Россию, приняв приглашение работать в Киеве.
Она вновь на сцене. Сила ее таланта потрясает, завораживает. Кажется, она не играет – полностью перевоплощается в своих героинь, живет их жизнью. Ее боготворят. Ненавидят. Сходят по ней с ума. Ей поклоняются.
В ней всего через край – страсти, надрыва, гордыни, соблазна. Она – вихрь и пламень. Она – идол, предмет обожания. В ней смешались дар Божий и проклятие дьявола.
Зимой, в мороз, Кадмина могла прямо во время спектакля сесть в сани в костюме египетской царицы и умчаться домой. Заставить антрепренера валяться в ногах, умолять ее вернуться. Она колотила зонтиком режиссеров и закатывала истерики композиторам. Пресса смаковала скандал за скандалом. «Сумасшедшая Евлалия опять сорвала спектакль!» «Студенты впряглись в карету певицы!»
А вот как вспоминает о ней один из сыновей семьи Алчевских, близких друзей актрисы: «Каждый день она днем приходит к нам. Ласкает нас, детей. Молчалива. Глаза под длинными черными ресницами задумчивы. Глаза с поволокой. Говорит своим низким голосом медленно. Никогда не шутит. Никаких разговоров о театральных дрязгах, никакой мишуры. Она уже на сцене владычица, кумир, – а как скромно ее гладкое черное платье, облегающее плотно ее классическую красивую фигуру. Весь наш дом ее обожает…» – И это тоже о ней!

[442x700]
Окруженная поклонниками, Евлалия страшно одинока в личной жизни. После шумных оваций публики в театре — дома муж встречал её шумными скандалами. По некоторым данным, Фальконе даже бил её...
Брак с итальянцем закончился громким разводом. Она жаждет сильных чувств, ищет вечной любви. Однако все не то! Все не так! «Кто даст спасенье?!» – восклицает измученная актриса словами из очередной роли.
Душевная драма усугубляется потерей голоса. Казалось бы, карьера примадонны кончена. Но судьба дает неистовой Евлалии второй шанс.
Харьковский театр предлагает ей попробовать себя в роли Офелии в шекспировском «Гамлете».

[700x433]

Кадмина выходит на сцену… и добивается оглушительного успеха. Ее глубокая чувственность, ее неподдельный трагизм заставляет зрителей затаить дыхание, ловить каждое слово, каждый жест. Аплодисменты не смолкают. По требованию публики занавес открывают снова и снова…
В следующем году она сыграет более двадцати ролей! Такую популярность снискать не просто.
В этой молодой нервной женщине таится некий неодолимый магнетизм, некая мистическая притягательность. На ней словно лежит печать рока.
Но несмотря на всё это, дела у Кадминой обстояли вовсе не безоблачно. Она начала терять голос.

Наталья Котелкова, хормейстер: «Голос — это очень тонкая вещь. Голосовой аппарат включает множество органов, и они должны работать правильно. А Кадмина изначально пела не в сопрано, её переучивали. И на её голосовой аппарат этот диапазон мог лечь как-то неправильно. Она мола зажимать связки или ещё что-то. Профессиональный певец может петь в другом диапазоне, но только если недолго и очень аккуратно, а петь большие и сложные партии в несвойственном голосовому аппарату диапазоне вредно. Это вполне может погубить голос».

Отпев один-единственный сезон, Евлалия Кадмина покидает оперу и начинает играть драматические роли. При этом в личной жизни — зияющая пустота. От этого с характером становится ещё хуже. Она страстно следит за всей публикуемой критикой и ужасно переживает, когда находит хоть малейшие нарекания, однажды даже избивает зонтиком какого-то журналиста. Примерно из того периода до наших дней дошла ещё одна вот такая байка.

Газета «Южный край» за 11 января 1914 года: «„Новости дня“ передают некоторые анекдоты из антрепренёрской деятельности покойного Сетова.

Вот, что между прочим рассказывал Сетов о своих муках с капризами покойной Кадминой.
Однажды дива пела Селику в „Африканке“. Среди спектакля её чем-то рассердили. Вот так рассказывал об этом сам Сетов:
— Зеркало в уборной, — вдребезги. Один башмак — в лицо горничной, другой — в меня, шубу на плечи… и, как была, босиком в трико, вон из театра!.. Я за нею тоже в одном сюртуке!
— Евлалия Павловна! Голубушка! Хоть оперу то допойте, ангельчик…
Не слушает. Выбежала на крыльцо, на снегу стоит:
— Извозчик! Извозчик!
Как нарочно — ни одной канальи. Она через площадь бегом к себе в гостиницу. И я бегу.
— Простудитесь! Пожалейте не себя, так меня — как я буду кончать сезон, если вы заболеете?
Не слушает. Только кричит:
- Неуважение! Ко мне! К Кадминой! Черти! Дьяволы!
Вбежала к себе в номер — прямо к камину, ноги чуть не в самый огонь сунула. Я — бух — на колени.
- Вернитесь, допойте „Африканку“!
- Вон!
- Я оштрафую.
- Сделайте одолжение.
- Я контракт разорву.
- А? Контракт? Вот вам ваш контракт, очень он мне нужен.
Трах! — только клочья полетели.
Битых два часа молил я её, просил, грозил — ничего. А публика ждёт.
Наконец уклонил — вернулась, спела партию до конца…
И что же вы думаете! Ведь какое здоровище было: после этакой беготни по снегу хоть бы закашляла…
Что значит — нервная женщина!»

[577x700]

Кадминой становится всё хуже, а с ней — всё труднее. Как снежный ком, всё нарастает и нарастает — и в какой-то момент с грохотом разбивается, конечно же, о новый роман. На этот раз с молодым харьковским офицером.
Роман бурный, настоящий, творческий, с огоньком. 28-летняя Евлалия уходит в него вся, с головой. И всё бы ничего, если бы не этот офицер.
Молодой харьковский офицер, имя которого, к моему глубочайшему удовлетворению, история не сохранила, оказался человеком очень продуманным.
«Кадмина, — возможно, рассудил он, — женщина, конечно, хорошая, и все мне, конечно, завидуют, и в любой компании я имею огромное внимание к своей персоне, но надо же подумать и о собственном благосостоянии». Рассудил он так и стал подыскивать себе невесту побогаче, а Кадмину, соответственно, бросил...
Она сама дописала концовку своего безумного романа. Жестокого. Мучительного. Загадочного.

[700x503]

Последний спектакль с Евлалией в главной роли – «Василиса Мелентьева». Актриса, как всегда, играет отчаянно, бурно, исступленно. Атмосфера в зале накалена до предела. Среди зрителей – любовник Кадминой, ничем не примечательный офицер. Он привел в театр свою невесту.
Что это? Вызов? Издевка? Насмешка? Месть?
Евлалия на сцене необычно бледна, с лихорадочным огнем в глазах. По сути, такое состояние соответствует роли.
Кадмина, эта пусть и импульсивная, но удивительно стойкая женщина, продолжила играть и довела первый акт до конца. Занавес закрывается. Евлалия Кадмина уходит в гримёрку.
Там она берёт стакан воды. Коробку спичек. Отламывает головки спичек. Бросает их в воду. Много. И выпивает залпом. До конца. Выпивает, выходит на сцену и начинает играть второй акт.


Никому не известно, когда актриса приняла решение покончить с собой: перед спектаклем или во время него… когда она увидела в зале бывшего возлюбленного и его невесту.
[300x410]