В темноте у окна,
     на краю темноты
     полоса полотна
     задевает цветы.
     И, как моль, из угла
     устремляется к ней
     взгляд, острей, чем игла,
     хлорофилла сильней.

     Оба вздрогнут -- но пусть:
     став движеньем одним,
     не угроза, а грусть
     устремляется к ним,
     и от пут забытья
     шорох век возвратит:
     далеко до шитья
     и до роста в кредит.

     Страсть -- всегда впереди,
     где пространство мельчит.
     Сзади прялкой в груди
     Ариадна стучит.
     И в дыру от иглы,
     притупив острие,
     льются речки из мглы,
     проглотившей ее.

     Засвети же свечу
     или в лампочке свет.
     Темнота по плечу
     тем, в ком памяти нет,
     кто, к минувшему глух
     и к грядущему прост,
     устремляет свой дух
     в преждевременный рост.

     Как земля, как вода
     под небесною мглой,
     в каждом чувстве всегда
     сила жизни с иглой.
     И, невольным объят
     страхом, вздрогнет, как мышь,
     тот, в кого ты свой взгляд
     из угла устремишь.

     Засвети же свечу
     на краю темноты.
     Я увидеть хочу
     то, что чувствуешь ты
     в этом доме ночном,
     где скрывает окно,
     словно скатерть с пятном
     темноты, полотно.

     Ставь на скатерть стакан,
     чтоб он вдруг не упал,
     чтоб сквозь стол-истукан,
     словно соль, проступал,
     незаметный в окно,
     ослепительный Путь --
     будто льется вино
     и вздымается грудь.

     Ветер, ветер пришел,
     шелестит у окна.
     Укрывается ствол
     за квадрат полотна.
     И трепещут цветы
     у него позади
     на краю темноты,
     словно сердце в груди.

     Натуральная тьма
     наступает опять,
     как движенье ума
     от метафоры вспять,
     и сиянье звезды
     на латуни осей
     глушит звуки езды
     по дистанции всей.

Иосиф Бродский  (1961)