Бумаги с пятнами крови.
Дмитрий Волчек

[700x393]

Украина – одна из стран постсоветского пространства, где доступ к архивам КГБ самый простой. К такому выводу пришли авторы представленного в Киеве аналитического отчета "Европейские законодательные практики декоммунизации: выводы для Украины". Для доступа к архивам КГБ нужны минимальные требования – достаточно указать в запросе информацию о человеке, о котором ищут сведения. За доступ не нужно платить, бесплатным является и копирование документов.

В 2016 году количество обращений в архив СБУ выросло на 138%. Количество иностранных исследователей, приезжающих работать с архивами КГБ, за год выросло вдвое. "В украинских архивах работать одно удовольствие, у нас есть доступ ко всему, – пишет чешский историк Степан Черноусек. – То, что в России по-прежнему "совершенно секретно" (дела жертв советских репрессий), в Украине общедоступно". Черноусек исследует в архиве СБУ дело Альберта Блоха, чехословацкого гражданина, жертвы двух тоталитарных режимов. После того как Гитлер захватил Чехословакию, Блоха отправили в нацистский концлагерь. Ему удалось бежать в СССР. Здесь его арестовали сотрудники НКВД, обвинили в незаконном переходе границы и отправили в ГУЛАГ, где он и отбывал срок, несмотря на то что началась мировая война. И таких дел, пишет Черноусек, тысячи.

[650x430]

"Для нас очень важно, чтобы каждый мог посмотреть на сложную историю ХХ века сквозь призму истории своей семьи. Одно дело, когда говорят об огромных исторических событиях, не привязанных к человеку. И совсем другое дело – видеть, как эта история связана с тобой", – отметил, представляя доклад, Андрей Когут.

Можно ли договориться с главой архива российской ФСБ об интервью через фейсбук? О таком даже мечтать невозможно. Директор архива СБУ Андрей Когут сразу отзывается на мою просьбу и рассказывает о том, как в Украине получить доступ к делам советских спецслужб. Это могут сделать все желающие, в том числе и российские граждане.

– Сравним украинский опыт с опытом других посткоммунистических стран. В чем преимущество вашего метода?

– Самое лучшее сравнение будет с Чехией. Мы брали чешский пример, как обустраивать доступ к архивам КГБ. В украинском законе заложена формула "все открыто для всех". То есть не имеет значения, гражданин ты Украины или нет, родственник ты или другое имеешь отношение к тем, кто упоминается в этих документах. Все имеют равные права для доступа. Во время подготовки этого законопроекта одна из главных дискуссий велась насчет приоритетности прав. Что важнее – право на приватность, право на персональную информацию или право общества знать, что на самом деле происходило во время коммунистического тоталитарного режима. Мы пришли к тому, что, исходя из рисков в связи с гибридной войной, которую продолжает против Украины Россия, исходя из тех манипуляций, которые продолжают использовать ее политики и спецслужбы, важно, чтобы все имели возможность посмотреть, что на самом деле хранится в архивах, и каждый для себя сделал собственный вывод. Поэтому одним из важных пунктов нашего закона является то, что на документы репрессивных органов не распространяется норма закона о защите персональных данных. Это и дает возможность говорить, что у нас одно из самых либеральных законодательств в Европе. Тот же закон говорит, что не может быть ограничен доступ к архивным документам, которые имеют какие-то непредусмотренные украинским законодательством маркировки. В первую очередь это относится к грифам Советского Союза "секретно" и "совершенно секретно". Закон четко говорит, что на эти маркеры архив не может ссылаться для того, чтобы ограничить доступ к информации. В Германии, например, очень сильны принципы защиты персональных данных, и ответить вам могут не сразу. В Украине максимум – это месяц, в этом промежутке вам обязательно должны дать ответ. Конечно же, если мы говорим о практической части вопроса, – как прийти, как получить непосредственно документ, – то тут есть куда еще двигаться. Я говорил на этой пресс-конференции, что важным вопросом является создание архива Украинского института национальной памяти, куда эти документы должны быть перемещены. Тогда мы уже, я думаю, можем на все 100% сказать, что цели, которые мы ставили перед началом реформирования этой сферы, доступа к документам бывших коммунистических спецслужб, будут выполнены.

– Недавно я писал статью о молодой девушке из Англии, Агате Опирхал. Она обнаружила, что ее прадед Дмитрий Гречухин был сталинским палачом, высокопоставленным сотрудником НКВД, который в годы Большого террора был причастен к арестам и убийствам многих людей в Киеве и в Одессе. Потом его самого арестовали в 1938 году. Предположим, она хочет посмотреть документы о своем прадеде в вашем архиве: такой сложный случай, правнучка палача, который сам был репрессирован. Она приезжает из Англии в Киев, что ей делать?

– Как только она изъявит желание выехать к нам, ей нужно нам написать на электронную почту, что она хотела бы ознакомиться с такими-то документами и когда она хочет с ними ознакомиться. Для иностранцев мы просим прислать нам копию первой страницы паспорта. Если она нам это пришлет за неделю, этого будет достаточно для того, чтобы она могла ознакомиться с этими документами.

– И вы ей покажете абсолютно все, что с ним связано, без всяких ограничений?

– Все, что найдем. Не всегда документы сохранились в полном объеме после Второй мировой войны. А после того, как представители демократической оппозиции захватили архивы Штази, в КГБ в 1990 году вышел приказ, согласно которому провели чистку.

– Что уничтожали в первую очередь?

– К сожалению, мы не проводили специального исследования, это можно будет сделать, когда мы посмотрим на совокупность всех архивов репрессивных органов, потому что не все сейчас хранится только в СБУ, часть хранится в других учреждениях, ведь во время Советского Союза было несколько реформ органов госбезопасности. В принципе действует такая максима, что чем ближе к современности, тем больше уничтожено, чем глубже в историю, тем меньше уничтожено. Дела эпохи Большого террора сохранились неплохо.

– А документы по Голодомору?

– Тоже сохранились неплохо. Если мы говорим о 80-х годах, то тут, конечно, не так все хорошо.

[650x650]
Андрей Когут

– Есть дела очень деликатного свойства. Предположим, дело Сергея Параджанова, где затрагивается личная жизнь людей, которые, вполне возможно, живы до сих пор. Как быть в таких деликатных случаях? Все открыто для всех, но информация может кого-то травмировать…

– Законом предусмотрена возможность, что те, кто хочет закрыть информацию о себе, могут это сделать, но не более чем на 25 лет. В первую очередь это касается тех, кто попал под репрессии. Те, кто был исполнителем репрессий, не могут этого сделать вообще, они ничего не могут о себе закрыть в делах. Если мы говорим о внучке бывшего палача, который потом сам попал под репрессии, то, согласно закону, никакая информация о его деле не может быть закрыта вообще. Если мы говорим о примере Параджанова, то люди, которые считают, что там может быть информация об их здоровье или предпочтениях, могут закрыть доступ к информации не больше чем на 25 лет. У нас есть такие случаи, когда дочь одного бывшего НКВДиста написала нам письмо, что она хочет закрыть информацию о себе. Когда будем давать дело ее отца для ознакомления, мы будем делать копии с тех страниц, где она упоминается, анонимизировать их и давать копии страниц с анонимизированной информацией о ней.

– А как быть с доносами и именами доносчиков?

– Никак, они открыты. В законе говорится не только о сотрудниках органов, а обо всех, кто был причастен к репрессиям. Это не очень приятная информация для тех, кто писал эти доносы, но, если мы не будем открывать эти шкафы со скелетами, если мы не будем говорить о сложной истории Украины в ХХ веке, тогда будут просто говорить за нас. Как показывает наша теперешняя ситуация, не просто говорят, а манипулируют. Для того, чтобы как-то перешагнуть этот этап, нужно посмотреть на то, что на самом деле было, даже не то, что было, а как это сохранилось в архивах. Потому что мы понимаем, что архивы коммунистических спецслужб – очень неоднозначный источник, там разная информация. Есть информация правдивая, есть полуправда, а есть информация, которая вообще не соответствует действительности, очень часто это как раз в доносах. Такая информация может быть и в документах, которые готовили спецслужбы для того, чтобы сделать провокацию или кого-то очернить. Поэтому мы говорим о том, что весь корпус архивных документов обязательно должен быть открыт для того, чтобы человек, который приходит в архив, мог посмотреть все, что касается его темы и сам для себя решить, что тут правда, что неправда, а что полуправда.

– У вас никогда не возникало такого ощущения при взгляде на какой-то документ, который вы нашли: о, это нельзя публиковать?

– Вы упоминали о Голодоморе – есть много дел о каннибализме: конечно, это документы шокирующие. Но это сложный вопрос, потому что грань для каждого своя. Если к нам приходят родственники, знакомятся с делами, для них даже постановление о расстреле – это то, что они переживают очень сильно, могут заплакать. Иногда, публикуя какой-то такой документ, нужно сразу опубликовать еще несколько дел вместе с этим документом. Было одно интересное дело: в журнале КГБ была статья о том, что кагэбистам удалось внедрить в воспоминания одного украинца, которые издавались в Соединенных Штатах, вещи, которые должны были посеять ссору между различными организациями и диаспорами украинцев. КГБ это описывал как свою успешную операцию. Мой знакомый историк написал про это статью, а директор издательства, который еще жив и работает, начал говорить, что этого не может быть, это просто КГБ так бахвалится. Месяц назад, пересматривая совсем другое дело, я нашел воспоминания об этом же. Бывают моменты, когда нужно подбирать, искать больше документов и тогда уже публиковать большой том. Это архивы коммунистических спецслужб, очень часто то, что они делали, – не очень приятное чтиво.

– Я никогда не был в архиве КГБ, но представляю нечто зловещее – бумаги с пятнами крови. Есть эта гнетущая атмосфера у вас на работе?

– Нет, гнетущей атмосферы нет, у нас все выглядит как в обычном архиве, но документы с пятнами крови попадаются – это бывает. Для посетителей, которые приходят в архив, конечно, будет эмоциональный шлейф. Часто журналисты приглашают на съемки кого-то из родственников, и видно, что они это чувствуют. Мы, историки, архивисты смотрим на эти документы со стороны – критически, аналитически.

– Люди, которые работают в архивах, часто говорят, что возникает такое мистическое чувство, которое как будто ведет тебя от одного документа к другому, словно духи умерших людей тебе помогают. Я сам испытал нечто подобное, когда работал в литературных архивах. Наверное, в архиве КГБ это еще более обострено. Возникало у вас такое?

– Открытия, наития, конечно же, бывают. Тут уже зависит от того, насколько сильно погрузиться в эпоху. Мы иногда шутим, что кого-то нужно не трогать, потому что он ушел в прошлое: когда вернется, тогда поговорим. Такой-то сейчас в 40-х годах, смысла говорить с ним о современности нет.

– А вы нашли в архиве что-то, связанное с историей вашей семьи, ваших близких?

– К сожалению, не нашел. Я попытался несколькими пробежками посмотреть, нашел только про те места, откуда мои родные происходят. Это пословица: сапожник без сапог. Просто думаешь: сейчас закончишь дела, которые уже здесь и сейчас, а потом посмотрим. Это "потом", к сожалению, остается на потом.

– Вот еще такая проблема: архивы спецслужб времен Януковича. Ведь были политические репрессии, были провокации, было скрытое наблюдение, прослушивание, видеозаписи, собирался компромат. Как быть с этим?

– Это хороший вопрос. Согласно законодательству, нужно смотреть, сохранились ли эти документы и какие у них ограничения доступа. Если такие документы сохранились, они не в нашем архиве, потому что у нас исторический архив. Конечно, нужно было бы открывать эти документы, но я думаю, что навряд ли они сохранились. Когда Янукович и бывший глава его СБУ убежали в Россию, они пытались все это уничтожить. Я, к сожалению, не знаю детально.

– Наверняка некоторые люди, которые сотрудничали с КГБ, до сих пор занимают какие-то посты или просто являются известными и успешными. Ясно, что они не очень хотят огласки, и подозреваю, что и на вас какое-то давление оказывалось. Было такое?

– У нас с 2014 года идет процесс люстрации, согласно которому все, кто работал в КГБ, не могут работать в государственных органах. Мы делаем проверку, даем ответы на люстрационные запросы в учреждения, которые нам пишут. Согласно украинскому люстрационному законодательству, каждое учреждение проверку проводит само. В каждом ведомстве есть кадровый отдел, который занимается люстрационной проверкой. Они нам присылают запрос на человека и просят, чтобы мы дали информацию, был ли он сотрудником. Мы ищем по своим архивам, даем ответ. Если информация у нас находится, что да, работал в КГБ, это основание для того, чтобы этого человека уволили с работы. Закон говорит, что его должны уволить. Был случай, когда к нам пришли письма от человека, который пытается доказать, что КГБ Удмуртской АССР не имеет отношения к КГБ СССР, потому что в законе написано КГБ СССР, а Удмуртия была автономной республикой. Бывали случаи, когда нам пытались доказать, что человек работал просто офицером в каком-то погранотряде, а во время Советского Союза пограничники входили в состав КГБ. "Мы были пограничниками, мы ничего не знаем про КГБ". Извините, закон один для всех. Вы служили в КГБ, ваши данные находятся в базе сотрудников КГБ. Если у вас есть мнение, что это на вас не распространяется, пожалуйста, идите в суд. Еще были случаи, когда нам писали, что я, конечно же, начал работать в 1986 году в КГБ, но потом я увольнялся из СБУ, почему меня люстрируют, пожалуйста, отзовите свое письмо. Но мы не можем отозвать письмо в ответ на просьбу отдельно взятого человека, когда к нам запрос пришел от ведомства. Мы тогда объясняем человеку, что у нас есть такая-то информация, если вы считаете, что это не так, вы можете обратиться в Министерство юстиции, в котором есть департамент люстрации, они вам разъяснят законодательство, можете обжаловать в суде. Бывали случаи, когда люди писали нам: дайте, пожалуйста, мне информацию, есть ли что-то у вас на меня как сотрудника КГБ, потому что я хочу принимать участие в конкурсе на занятие должности.

– В начале 90-х годов, когда Советский Союз распался, все думали, что и в России доступ к архивам КГБ будет очень простым. И я мечтал, что мне удастся посмотреть в архиве те дела, которые заводили на моих друзей и на меня самого, прочитать доносы. Какое у вас ощущение, есть ли у меня надежда, что я когда-нибудь это увижу? Думаю, что у вас никаких контактов с вашими "коллегами" из ФСБ нет, но вы представляете себе ситуацию в этих архивах.

– Конечно же, контактов с силовыми ведомствами Российской Федерации у нас нет. Но мы отвечаем на все запросы, которые приходят от граждан Российской Федерации, как и от граждан Украины, которые ищут информацию о своих родственниках. Мы считаем, что это наша ответственность – дать возможность найти людям информацию о своих близких. Мы очень тесно сотрудничаем с некоторыми организациями в России, которые занимаются исследованиями репрессий, посылаем им информацию о том, что у нас есть. Но, конечно, с государственными органами мы не сотрудничаем. Когда это может случиться? Я надеюсь, что это обязательно случится, вопрос – успеем мы или не успеем. Можно много спорить о том, есть ли у исторического процесса какая-то логика – это философский вопрос. Но, как показывает развитие нашего региона, – Украины, Белоруссии, стран Балтии, – все же мы движемся в ту сторону, чтобы коммунистический режим признавать тем, чем он на самом деле был, то есть преступным. Он и действовал преступно, и был таким по сути. Я надеюсь, что к этому придут и в России. Архивы, которые хранятся у нас в СБУ и в ФСБ, просто являются тем базисом, который дает нам возможность так говорить. Я не так хорошо разбираюсь в ситуации в России, чтобы сделать какой-то прогноз. Но я надеюсь, что это обязательно случится.

Источник