Владимир Набоков
О нет, мне жизнь не надоела,
Я жить хочу, я жить люблю,
Душа не вовсе охладела,
Утратя молодость свою…
Блуждая по запущенному саду, я видел, в полдень, в воздухе слепом,
двух бабочек глазастых, до упаду хохочущих над бархатным пупом
подсолнуха. А в городе однажды я видел дом: был у него такой
вид, словно он смех сдерживает; дважды прошел я мимо и потом рукой
махнул и рассмеялся сам; а дом, нет, не прыснул: только в окнах огонек
лукавый промелькнул. Все это помнит моя душа, все это ей намек,
что на небе по-детски Бог хохочет, смотря, как босоногий серафим
вниз перегнулся и наш мир щекочет одним лазурным перышком своим.
Милая, нежная - этих старинных,
песенных слов не боюсь, и пою...
О, наклоняйся из сумерек длинных
в светлую бездну мою!
Я подарю тебе солнечной масти
рьяных коней, колесницу в цветах,
ибо сейчас я не пристальный мастер,
я - изумленье и взмах.
Милая, нежная, я не ошибся,
часто мне женские снились черты.
Все они были из ломкого гипса,
золото легкое - ты.
Это, пойми, не стихи, а дыханье,
мреющий венчик над страстью моей,
переходящий в одно колыханье
неизмеримых зыбей.
Зовешь, - а в деревце гранатовом совенок
полаивает, как щенок.
В вечерней вышине так одинок и звонок
луны изогнутый клинок.
Зовешь, - и плещет ключ вечернею лазурью.
Как голос твой, вода свежа,
и в глиняный кувшин, лоснящийся глазурью,
луна вонзается дрожа.
При луне, когда косую крышу
лижет металлический пожар,
из окна случайного я слышу
сладкий и пронзительный удар
музыки; и чувствую, как холод
счастия мне душу обдает;
кем-то ослепительно расколот
лунный мрак; и медленно в полет
собираюсь, вынимая руки
из карманов, трепещу, лечу,
но в окне мгновенно гаснут звуки,
и меня спокойно по плечу
хлопает прохожий: "Вы забыли",-
говорит,- "летать запрещено".
И, застыв, в венце из лунной пыли,