Я их и сейчас опасаюсь – бань. С тех самых пор, как мать взяла меня с собой, пятилетним соплячком. Отмыть слегка. Я кобенился, да куда там… В женский день-то по расписанию. Там же тётки голые будут. На что мне они?

В мужской – другое дело. Но мать отчего-то в мужской день идти не желала.

Знал бы я, что натерплюсь таких ужасов – нипочём бы не пошёл. Но когда увидел в предбаннике, как распаренные до бурачного цвета тётки, завёрнутые в простыни, гулко пьют холодный лимонад «Буратино» из горлышка… Всё…На всё я стал согласный.

А зря. На тёток я, как ни странно, никак не отреагировал. 
Они не были для меня женщинами – просто голые тётки, и всё… Никакого фрейдизма, пусть не выдумывают..Даже обидно сейчас. Ну, ходят и ходят.

Первый ужас я испытал, увидев краны… Загнутые железные носы с ободком торчали из стен над полкой, страшно и оглушительно шипели, плюясь во все стороны обжигающим паром.

Я стал тихонько отнекиваться, но мать сунула мне шайку цинковую, подпихнула в спину –пойдем воды набирать. 
Обмирая, посеменил с ней за руку к жутким агрегатам с деревянными ручками конусообразными. Похожие на туалетные гирьки на цепочке.

Мама цопнула кран, подставив шайку, повернула…

Да чтоб вы провалились с вашей баней и дураком Буратино…

Естественно, там была горячая вода. Это был не кран, паровоз. Злобно засвистев, под разными углами ударили горячие струи пара вперемешку с кипятком. В шайку. Не в меня. И даже не в маму. Но было страшно.

Заорав, я прянул назад, поскользнулся на мыльном, мокром каменном полу и шлёпнулся на задницу, изо всех сил стараясь не зареветь.
Мать, смеясь: "Аника-воин!" - подняла меня за прутик-предплечье, усадила на мраморный полок.

И начала издеваться надо мной…

Сначала тёрла мою голову земляничным мылом. 
Я сварливо визжал от щипания в глазах и плевался мылом. На меня обрушивались водопады горячей воды, я машинально открывал и закрывал рот, уверенный, что здесь и потону.. Через ряд визжала поросенком Ленка - знакомая по подъезду. Ей уже семь лет было. Стало легче - не меня одного мучают..

Затем мама терла меня какой-то дикой, остервенелой мочалкой, напоминающей тёрку для овощей. Немного скрасило процедуру, что эта стервоза ( мочалка) взбивала целые сугробы пены. Я был как снежная подушка. Что несколько развеселило.

Парилка же, в которую мать запихнула меня для здоровья( чтобы паром подышал от кашля), напоминала самый жуткий уголок ада. Тогда я понял, что все черти в аду непременно должны быть женщины.

Они, ухая и улюлюкая, со свистом залихватским охаживали друг друга вениками, а тугие волны пара от взмахов ударяли меня, ошеломлённого, так, что я, не раздумывая, рванул к двери в помывочный отсек, который, в свою очередь, уже напоминал мне райский уголок.

Мать, безнадежно махнув рукой, наказала мне ждать её в раздевалке, пока напарится…

…Завёрнутый в чистую, прохладную простыню, с выдранными волосами и сорванной, как мне казалось, кожей, я сидел с матерью в тихом, сумрачном предбаннике, пил несказанно вкусный, ледяной лимонад и думал: а что, за ради «Буратино» претерпеть всё можно… И не такой уж он дурак, только носяра длинноват…

А с матерью в баню я больше не ходил. Ну её в баню…эту баню..
После восьмого класса ходил с пацанами иногда, да и то – ради пива «Жигулёвского».