Когда по телефону мы заранее условились о встрече, писатель предупредил: "Только договоримся: никаких разговоров вокруг моего юбилея…". По привычке сказав: "Хоп!", я задумался, ведь редакционное задание "Правды Востока", где, кстати, не раз публиковались оригинальные очерки и стихи Симонова, в частности, в период его проживания в Ташкенте в конце пятидесятых - начале шестидесятых годов, нацеливало именно на знаменательную дату в жизни поэта и прозаика.
В тот ноябрьский день 1975 года в Ташкенте накануне выпал обильный снег, и несмотря на яркое солнце, мороз давал о себе знать. Когда я вошел в холл гостиницы, где журчал фонтанчик и пели канарейки в клетках в окружении зимнего сада, там встретил коллег с Узбекского радио. Оказалось, что у них отказала аппаратура - пока добирались пешком в отель, замерзли батарейки. Пришлось выручать незадачливых друзей, но договорились, чтобы запись шла так, как потечет разговор.
Вскоре к нам в холл вышел высокий, по-военному подтянутый, седой, с улыбкой доброй и открытой Константин Михайлович. Поздоровались. Причем и по-узбекски, и по-русски. Впечатление создалось, будто с ним мы знакомы давно.
Беседа длилась около часа. Правда, поначалу Константин Михайлович предупредил, что минут через двадцать за ним приедет машина, чтобы ехать в "Узкинохронику", где он был давно своим человеком. На наше счастье у киношников дела отодвинулись по прозаической причине - отключилось энергопитание, и мы смогли беседовать, не торопясь. В самый разгар интервью вдруг громко защебетали канарейки в холле.
Слышу голос моей коллеги с радио Лолы Самохваловой, выпалившей в ту минуту: "Константин Михайлович, может, прервемся? Ведь птичьи голоса мешают записи…". На это Симонов отпарировал своим хрипловатым гортанным голосом: "Разве птицы могут мешать радио?!"…
Вновь и вновь прокручиваю ленту с чуть картавым симоновским голосом (в детстве он не выговаривал "р" и "л", поэтому вместо Кирилла взял имя Константин) и не верится, что его нет с нами уже более четверти века.
Да, нет и симоновской могилы, ибо писатель, как известно, завещал свой прах развеять там, где он впервые принял бой летом сорок первого на шестом километре дороги из Могилева в Бобруйск. Там среди елей и кленов проезжий и сейчас увидит валун, на котором знакомое размашистое факсимиле Константина Симонова. С тыльной стороны камня вмонтирована литая доска: "… Всю жизнь он помнил это поле боя 1941 года и завещал развеять здесь свой прах". Кто бы тут ни останавливался и в наши дни, обязательно снимет шляпу перед поэтом-бойцом, писателем-воином. Постоит, помолчит у камня на Буйническом поле….
Напомним, что с мандатом газеты "Красная звезда" Константин Симонов прошагал по разным фронтовым дорогам, носил поочередно воинские звания интенданта второго ранга (после окончания курсов военкоров еще в середине июня сорок первого), старшего батальонного комиссара (в 1942 году), подполковника (в 1943 году) и полковника - уже после окончания войны.
На вопрос: "Военная тематика в вашем творчестве занимает ведущее место и поэтому, видимо, истоки этой темы следует искать в биографии?", Константин Михайлович тогда ответил:
-Родился я в Петрограде, а детство провел в Рязани и Саратове. Моя мать большую часть времени служила то машинисткой, то делопроизводителем, а отчим, в прошлом участник японской и германской войн, преподавал тактику в военном училище. Наша семья жила в командирских общежитиях. Кругом тоже жили военные. Военный быт окружал меня в детстве и отрочестве. За окнами, на плацу проходили утренние и вечерние поверки. Мать участвовала вместе с другими командирскими женами в разных комиссиях содействия. Приходившие к родителям гости чаще всего вели разговоры о службе, об армии. Атмосфера нашего дома и военной части навсегда породили во мне привязанность к армии и вообще ко всему военному, привязанность, соединенную с уважением. Это детское, не вполне осознанное чувство, как потом оказалось, вошло в плоть и в кровь.
Интересно, как начинали вы?
-Был тогда мне двадцать один год. Учился в Литинституте. Тогда в журналах "Молодая гвардия" и "Октябрь" появились мои первые стихи, а через года два под названием "Павел Черный" вышла отдельной книжкой поэма о Беломорканале. С первым ее вариантом я пятью годами раньше пришел в литконсультацию Гослитиздата. Она не принесла мне радости, но зато научила работать за те пять лет, что я ее писал и переписывал. Подчеркну, что не публикация первых стихов и не выход первой книжки стали для меня той ступенью, шагнув за которую, я почувствовал, что и в самом деле начинаю писать стихи.
Тут Константин Михайлович покашлял, затянулся несколько раз трубкой (их, кстати, он еще и коллекционировал), внимательно всмотрелся в нас, ожидая, видимо, следующий вопрос: "Когда же вы это почувствовали?".
-Это чувство у меня точно и определенно связано с одним днем и одним стихотворением. Однажды, вскоре после того, как газеты напечатали известие о гибели под Уэской в Испании командира Интербригады генерала Лукача, я вдруг узнаю, что легендарный Лукач - это человек, которого я не раз видел в Москве и которого еще год назад запросто встречал то в трамвае, то на улице, что генерал Лукач, погибший в битве с фашистами в Испании, - это писатель Мате Залка. В тот же вечер сел и написал стихотворение "Генерал". О чем я говорил? О судьбе Мате Залка - генерала Лукача, но внутренне и в то же время с юношеской прямотой, горячностью отвечал сам себе на вопрос - какой я вижу судьбу своего поколения в тогдашнюю неспокойную пору? С кого лепить жизнь? Это стихотворение было написано одним духом, в нем хромали рифмы и попадались неуклюжие строчки, но сила того чувства, которое было в моей душе, как мне кажется, сделала эти стихи моими первыми настоящими стихами.
Дальше мы попросили поэта напомнить историю знаменитых "Жди меня".
-В самом начале войны это было. На Западном фронте. Дело было в том, что не очень люблю писать писем. Но иногда, когда бывало тяжело и одиноко, я писал стихи, которые в сущности были не чем иным, как не отправленными письмами к женщине, которая была очень далеко от меня.… Когда я попал на несколько дней в Москву, подарил ей эти стихи взамен писем, которых она от меня не получила. Считал, что эти стихи - мое личное дело, касающееся только меня и ее. Но потом, несколько месяцев спустя, когда мне пришлось быть на далеком Севере и когда метели и непогоды иногда заставляли просиживать сутками где-нибудь в землянке или бревенчатом домике, в эти часы, чтобы скоротать время, мне пришлось самым разным людям читать стихи. И они десятки раз при свете керосиновой коптилки или ручного фонаря переписывали на клочке бумаги стихотворение "Жди меня", которое, как мне раньше казалось, я написал только для одного человека. Этот неожиданный отзвук, который получило стихотворение, и заставил меня между фронтовыми поездками выбрать пару недель, чтобы написать пьесу и сценарий "Жди меня" - о силе любви и о силе веры, о женщине, которая своей огромной верой превозмогает все и все побеждает.…
К истории "Жди меня" добавим любопытный факт, о котором автор стихотворения тогда нам не сказал. Так вот, после его смерти, а точнее, к его 70-летию, московское издательство "Книга" выпустило сборник военных стихов "Тот самый длинный день в году…" в футляре. А к нему была приложена репродукция солдатского письма-треугольника с грифом "Просмотрено военной цензурой". А внутри - автограф "Жди меня" - единственный известный рукописный вариант знаменитых стихов, которого нет ни в семейном архиве, ни в Литархиве и Литмузее.
К.Симонов написал текст этих стихов по просьбе североморца Л.Добротина, с которым встретился в Мурманске 13 октября 1941 года. Причем это была первая редакция стихотворения и без посвящения "В.С.". Позже появятся известные инициалы его жены, а слово "изменив" в восьмой строке автор заменит на "позабыв", что, конечно, приобрело совсем другой оттенок.
…Крутится диктофонная запись. Всю ее невозможно привести в газетной публикации из-за большого объема, но не по каким-то конъюнктурным причинам.
-С 1946 по 1950 годы я был редактором "Нового мира", где меня сменил Твардовский. В 1954 году я сменил его там же, а в 1958 году редактором "Нового мира" вновь стал Твардовский. Причем с этой должности я ушел по собственному желанию. В обоих случаях я был рад тому, что этот пост и в первый и во второй раз занял Твардовский, к чьей личности и к чьей литературной деятельности я относился и отношусь с большим уважением.
Что касается приезда в Узбекистан в качестве разъездного корреспондента "Правды" по среднеазиатским республикам, то причин отъезда из Москвы было две. Во-первых, мне хотелось вырваться из московской литературной сутолоки и поездить по давно интересовавшим меня местам. Во-вторых, мне хотелось, не отвлекаясь на редакторскую работу и работу секретаря Союза пасателей, закончить в Узбекистане начатый мною уже давно, еще в 1955 году, роман "Живые и мертвые". Жил в Ташкенте в двухэтажном коттедже с женой и детьми, что на Полиграфической улице, 113, а в подвале оборудовал себе рабочий кабинет. В Средней Азии я провел два года и сделал все, что наметил - закончил и привез в Москву роман, который затем дал название трилогии. А кроме того, целый год колесил на машине по разным интересным местам и написал о том, что видел, три книги очерков. Вот и все. Никакой загадочности в моем отъезде в Среднюю Азию не присутствовало, хотя и не обошлось без литературных сплетен.
Остается поражаться работоспособности Константина Михайловича: успевал совмещать писательскую и газетную работу с общественной. Переселившись в Ташкент в 1958 году, он с головой окунулся в подготовку первой конференции писателей Азии и Африки вместе со своими узбекскими коллегами, переводил произведения Абдуллы Каххара, Гафура Гуляма, Хамида Гуляма и других местных литераторов. Симоновскую помощь ощущали на себе тогдашние сотрудники "Правды Востока" Татьяна Есенина и Август Вулис: содействовал публикации ее повести "Женя - чудо XX века" в "Новом мире" и отдельной книгой, у второго был оппонентом на защите диссертации в ТашГУ, а позже патронировал в его литературоведческих усилиях по изданию булгаковского "Мастер и Маргарита".
Прокручиваю диктофонную запись, где Симонов, например, с теплотой вспоминает о докторе Айболите - известном ташкентском враче-фронтовике Эммануиле Шварце, который лечил дочерей писателя и его самого и у которого были собраны все прижизненные симоновские издания с автографами автора. Константин Михайлович поведал о любопытных эпизодах из репортерской жизни, связанных с его водителем Наибом Мансуровым, с которым довелось полтора года колесить по нашей республике, добираясь до отдаленных горных кишлаков и степных аулов.
Тогда, в канун 60-летия, мы напомнили писателю о том, что премию, присужденную за трилогию "Живые и мертвые", он передал в фонд мира.
-Честный рассказ о том, что такое Вторая мировая война, я думаю, помогает осознать опасность третьей. И каждому на своем пути, пусть скромном месте, надо бороться за мир. Называя это борьбой за мир или не называя, высказывая свое мнение во время голосования, в статье, просто в поступке. Разные люди это по-разному выражают.…
Говоря о чувстве ответственности литератора, пишущего на темы далекой и недавней истории, из которой нельзя просто так выбрасывать те или иные события и факты, Константин Симонов так сформулировал свою мысль, которая звучит со страниц его книги "Сегодня и давно", подаренной автору этих строк после завершения того памятного интервью:
-В паруса истории должен дуть только один ветер - ветер правды, другого ветра у истории нет и не будет, а все остальное - не ветра истории, это ветра конъюнктуры.…
Вскоре после той давней теперь беседы в ташкентской гостинице на экраны вышел полнометражный документальный фильм "Голодная степь", где автор дикторского текста и ведущий откровенно поведал о достижениях и просчетах, связанных с освоением Мирзачуля.
Но самое главное - в своих фильмах, книгах и очерках Константин Симонов искренне выразил свою привязанность к нашему краю и любовь к людям труда нашей республики. Поэтому лучшим памятником великому писателю стали его многочисленные стихотворные и прозаические произведения, переведенные на десятки языков мира.

Шахабутдин Зайнутдинов. 

http://www.pv.uz/?inc=60&news=2503