Сенатор стоял возле окна в своей комнате и, вглядываясь в звездную бездну, и размышлял о быстротечности своей жизни. Сколько ему хватит времени, чтобы закончить все дела на станции и со спокойным сердцем отправится на заслуженный отдых? Ему уже надоела эта комната, эта станция и этот безмолвный космос с его хаосом. Когда-то один умник-мечтатель с его планеты сказал, что в небе нет ни одной повторяющейся звезды. Но за годы службы послом, когда ему довелось облетать с миссиями почти всю галактику, он понял: если не придираться к мелочам, как это любят делать астрономы, звездное небо повсюду одинаково. Иногда ему казалось, что эти слепящие шары преследуют его. Но при этом они всегда были ослепляюще красивы.
Убивающая красота.
Когда Сенатору сказали о его новой и возможно последней миссии, он не очень-то обрадовался. По правде говоря, миссия больше напоминает ссылку, ведь на этой космической станции, кроме него и пауков нет ни единого живого существа. Одинокая жизнь на орбите планеты, с медленно вымирающим народом. И Сенатор ничем не мог им помочь. Он мог лишь смотреть на эту прекрасную планету и надеяться, что ненавистные звезды будут к ним милосердны. Неудивительно, что его предшественник решил покончить с собой. Если бы не чувство долга Сенатора перед Родиной и своим народом, он бы ни за что не согласился на такую моральную пытку. Впрочем остальным сенаторам, оставшимся на его родной планете, было не легче.
Его мысли прервал безжизненный голос помощника капитана:
- Господин Сенатор, Док попросил Вас зайти в его отсек.
- Спасибо, я сейчас зайду.
Сенатор в последний раз посмотрел в окно, улыбнулся, и вышел из комнаты.

Пока Док занимался проверкой состояния здоровья своего пациента, он сидел у постели спавшего друга, держа его за руку.
Док... сенатор невольно улыбался каждые раз, слыша это прозвище. Все же несколько лет общения с американцами оставили свой след, раз он прозвал медицинского андроида сокращением от английского "doctor", как это делали в США, да еще и всю команду станции таким "заразил". Теперь у каждой машины на станции, даже у маленьких уборщиков, было имя.
Сенатору нравилось давать имена, хоть его действия противоречат одному из главных принципов его народа - называть вещи их настоящими именами. Увидь кто-то из его соплеменником, что один из самых уважаемых членов его общества называет роботов человеческими именами и относится к ним, как к живим существам, он счел бы его чудаком. Наверное, так и есть, ведь сенатор всегда верил в магическую силу слов. Даже зная, что машины, получив имена, так и остались машинами, а кома, в которой более 10 лет находится Тиберий, больше похожа на медленную смерть, чем на затянувшийся сон, он все равно продолжал верить в то, что все может изменится к лучшему и его самый лучший друг проснется. Первые годы после того, как его самый лучший друг "заснул", сенатор часами сидел у его постели, читая вслух, рассказывая события прошедшего дня или вспоминая прошлое. Почти каждый день он затевал "спор": доказывал спящему свою точку зрения по тому или иному вопросу и представлял, как ему ответят. Каждый раз, когда "Тиберий" в его фантазиях не мог найти хороших аргументов, он в порыве чувств восклицал: "Не спорь со старшим, юноша!" - после чего сенатор, громко рассмеявшись, отвечал: "Ты же всего на месяц старше меня! Ну признай, старик, я ведь прав, да?!" Даже после того, как Док объяснил, что слуховые органы больного уже давно не работают, он продолжал разговаривать с ним, но в конце-концов сдался и теперь часами молча сидел и держал друга за руку, надеясь что тот хотя бы ощущает его присутствие.
Вот уже 10 лет, приходя в отсек Дока, он задавал себе вопрос: почему он до сих пор не решился отправить тело домой, на их родную планету? Дело ведь не только в том, что Тиберий сам захотел умереть здесь, не желая чтобы те, кого он привык защищать, видели как он беспомощен. Просто сенатор чувствовал, что сойдет с ума от одиночества без этого каждодневного ритуала. Рука, которую он сейчас сжимал, стала для него своеобразным якорем, за который он держался, соломинкой-спасительницей для разума, утопающего в безумии ненавистной тишины.
Но сегодня он не мог позволить себе задержатся у постели друга. Его ждал еще один спящий и на этот раз - настоящим сном.