Владимир Ханелис, Бат-Ям
Странная у нас получилась беседа с госпожой Ниной Прейгерзон-Липовецкой, странная. Я спрашивал, где и когда она родилась, училась, когда и где почувствовала себя еврейкой, сионисткой, как уехала в Израиль... А она, отвечая, рассказывала не о себе, а о своем отце – писателе, ученом Цви Прейгерзоне.
[показать]Лея и Цви Прейгерзон, 1934
Цви (Григорий) Прейгерзон был замечательным, прежде всего – очень счастливым человеком. Счастливым – потому что всю жизнь был влюблен. Cчастливым потому, что предмет его любви, иврит, ответил ему взаимностью. Большое счастье для влюбленного человека, когда предмет любви отвечает взаимностью. Безответная любовь калечит человека, портит его жизнь.
О Цви Прейгерзоне ко времени нашей беседы я знал многое. Читал его книги, на иврите и в переводе на русский, читал статьи о его жизни и отзывы о его творчесте литераторов, критиков, переводчиков А. Элинсона (Белова), А. Тарна, Р. Торпусман, И. Минца, М. Занда, Л. Алон, Ш. Шалит, А Белоусова, М. Хейфеца; ивритских писателей Аарона Мегеда, Моше Шамира и других авторов.
Что еще я мог прибавить к истории жизни человека, родившегося в 1900 году в украинском местечке Шепетовка, в 13 лет приплывшего в Эрец-Исраэль по рекомендации Хаима-Нахмана Бялика (в теплом пальто и с единствонным рублем в кармане), учившегося всего год в тель-авивской гимназии "Герцлия", а затем – в одесской иешиве и консерватории по классу скрипки, окончившего там русскую гимназию и Горный институт в Москве?
Что еще я мог добавить после его воспоминаний, воспоминаний людей, сидевших с ним в советском лагере? Можно ли еще что-либо добавить к его словам о любви к родному языку: "В тюрьме я дал клятву, что не оставлю иврит, и я исполняю ее по сей день, пусть даже арестуют меня во второй и третий раз. До последнего дыхания моя любовь и вся моя душа отданы ивриту"?
Ц. Прейгерзон с семьей за месяц до ареста. Слева направо: Биньямин, Нина, Лея, Аталия, Цви. Москва, февр. 1949
Книги Ц.Прейгерзона на русском и иврите
Что еще можно добавить к рассказам израильских дипломатов о том, как они тайно вывозили из Москвы его рукописи, как в Израиле с восторгом принимали все новые произведения "самого северного писателя на иврите" – "+А. Цфони"?
Что еще можно добавить к словам ивритского писателя Моше Шамира: "Цви Прейгерзон – это недостающее звено в ивритской литературе, он заполняет тот самый промежуток, который мы ощущали все эти годы, - ++вакуум где-то между Агноном и Хазазом... У меня такое впечатление, что вообще вся израильская литература после 20-х – 30-х годов выглядела бы иначе, если бы Цви Прейгерзон приехал сюда и писал бы и печатался здесь".
Прах Цви Прейгерзона, перезахоронен в Израиле, в кибуце Шфаим, его именем названа улица в Тель-Авиве, изданы его произведения на иврите и русском в Израиле, России.
... В беседе с Ниной Григорьевной мне хотелось побольше узнать о ней самой. Но она рассказывала об отце. Однако я снова, как мне показалось, с немного раздражающим ее упорством, продолжал "гнуть свою линию". Вот что получилось в результате этой странной беседы.
- Ваши покойные сестра и брат носили библейские имена – Аталия, Биньямин. Почему же вас назвали Ниной?
- В 1925 году отец женился на Лее Зейгерман. Она участвовала в работе сионистских кружков – там они и познакомились. За активную деятельность мама получила от общества "Маккаби" сертификат на въезд в Палестину. Желающих уехать было много, а сертификатов – мало. Их выдавали только самым активным сионистам. Но мама вышла замуж за папу, и уехала с ним в Москву. Драгоценный сертификат достался ее брату Грише.
В 1930 отец получил от Московского горного института, в котором он тогда преподавал, 15-ти метровую комнату в коммунальной квартире в доме 23 на улице Погодинская. Сестре было два года, и мама заберемеела вторым ребенком, то есть мною. Отец привык довольствоваться малым, но мама отказалась въезжать в эту комнату. Она не представляла, как они там поместятся вчетвером. Взяла Аталию (в семье ее называли Ася) и уехала к своей маме в Краснодар. Две недели спустя родилась я, и мама вернулась в Москву. (Отцу выделили еще одну 10-ти метровую комнатушку в той же квартире.). В отсутствие отца мама дала мне имя Нина. Папа давал детям библейские имена.
- В детстве вы сталкивались с антисемитизмом? Когда почувствовали – я еврейка?
- Впервые я столкнулась с недоброжелательным отношением к евреям во время войны, в эвакуации, в Караганде. В первый день приезда мама послала меня за хлебом. Хлебный ларек был довольно далеко от дома, и когда я пришла, он уже закрылся на перерыв. Было жарко, около ларька сидели на земле несколько мужиков. Как я поняла потом, это были ссыльные крестьяне. Они сказали, что ларек скоро откроется. Возвращаться не хотелось. Я осталась стоять перед компанией грубых и неопрятных мужчин. – Откуда ты? – спросил один. – Из Москвы. – Ну, а кто ты? – Москвичка, - А по нации?
Обложка книги Нины Прейгерзон, в оформлении которой использовано фото Нины на улице имени отца в Тель-Авиве
Мне тогда не исполнилось и одиннадцати, но я кожей ощутила, что они ждут ответа: "еврейка", и что в их представлении это что-то очень плохое. – Москвичка! – упрямо повторила я, сделав вид, что не поняла вопроса... В Караганде приходилось слышать печально известные антисемитские байки. Например: "евреи отсиживаются в хлебных местах".
Осенью 1944-го мне исполнилось четырнадцать. Вскоре после этого папа принес домой свежий 11-й номер журнала "Знамя". Он открыл его на странице, где начиналась повесть Василия Гроссмана "Треблинский ад". – Это вы должны прочитать, - сказал он мне и Аталии. "Треблинский ад" перевернул мою детскую душу. Пожалуй, это было самым сильным впечатлением из всех, которые когда-либо влияли на мою последующую жизнь. Я внезапно ощутила себя частью еврейского народа. Эту повесть можно считать беспримерным подвигом Гроссмана, великим прорывом в советской литературе. Увы, прошло совсем немного времени и подобные публикации попали под запрет.
- Аталия и вы стали врачами. Это был ваш выбор?
- В 1946 году Аталия окончила школу с серебряной медалью. В то время медалистов принимали в вузы без экзаменов. Асе нравилась физика, и она хотела поступить на физфак МГУ. Но родители категорически возражали. Когда она собралась идти подавать документы, родители заперли ее в комнате. Папа сказал: "Если ты когда-нибудь окажешься в Израиле, то как врач всегда найдешь работу".
Это было сказано в 1946 году! Спустя тридцать лет, приехав в Израиль и сразу получив место врача, сестра вспомнила о пророческих словах папы. Так же и я, репатриировавшись через два года после нее, быстро нашла в Израиле работу.
- Когда вы стали участвовать в сионистском движении? Расскажите, пожалуйста, о своем визите к Илье Эренбургу.
- Осенью 1948 года я поступила во 2-й Московский медицинский институт и вскоре после начала учебы стала участвовать в сионистской деятельности. В начале сентября у нас дома отец и его ближайший друг Цви Плоткин спросили, хочу ли я пойти вместе с делегацией еврейской молодежи к Илье Эренбургу, просить его содействия в оказании посильной помощи молодому еврейскому государству. Я сразу согласилась.
При жизни Соломона Михоэлса с подобными просьбами обычно обращались к нему. Но после его гибели предполагалось, что эту функцию возьмет на себя Илья Эренбург. Я поговорила с близким другом нашей семьи, моим товарищем Толей Няньковским. Он тоже согласился без малейших колебаний. (Врач Анатолий Няньковский репатриировался в Израиль в 1974 году.) Третьим стал Леопольд Выдрин, студент филологического факультета МГУ.
С конспиративными ухищрениями, расказывать о которых заняло бы слишком много времени, мы вошли в подъезд дома напротив Моссовета. В нем жил Эренбург. Поднялись на несколько этажей. Лифтом не пользовались. Плоткин остался внизу. Мы позвонили в точно назначеное время. Дверь открыл сам Илья Григорьевич. Было понятно, что он нас ждал.
Эренбург сразу начал говорить, не задавая предварительных вопросов. Цви Плоткин заранее договорился с нами, о чем желательно говорить каждому. Толе Няньковскому предстояло сказать о сборе денег и другой материальной помощи среди евреев СССР в пользу Израиля. Я, как медик, будущий врач, должна была просить разрешение на сбор медикаментов и перевязочного материала для воюющей еврейской страны.
Но ведущим в нашей тройке был Леопольд Выдрин, филолог, взрослый и зрелый человек. Он говорил с Эренбургом уверенно и убежденно. Напомнил о нарастающем после войны антисемитизме, о настроениях еврейской молодежи, о необходимости оказать помощь Израилю.
Анатолий Няньковский заговорил о трагедии, которая произошла с евреями СССР во время войны, свидетелем которой он был. Мать Толи погибла в гетто в Западной Белоруссии, а он с отцом бежал оттуда и сражался в партизанском отряде. Толя говорил об усиливающемся антисемитизме, о том, что нужно оказать материальную и моральную помощь молодому еврейскому государству. Эренбург выслушал его и ответил, что Толя еще очень молод и многое поймет лишь со временем.
Я сидела, как на иголках. Улучив минутку, я попросила разрешение на сбор медикаментов. Но мои слова повисли в воздухе. Эренбург никак не отреагировал на них.
Через полчаса Эренбург встал, давая понять, что визит окончен. Что же все-таки сказал нам Эренбург? Он сомневался в нашем праве на сочувствие Израилю, как еврейскому государству. Главное, - сказал он, - заключается не в том, что Израиль – еврейское государство, а в том, каким оно станет. Будет ли эта страна дружественной, социалистической, или, напротив, капиталистической, враждебной нашему советскому строю. И поскольку уже ясно, что развитие Израиля идет по буржуазному пути, то и у евреев Советского Союза не должно быть ничего общего с этой капиталистической страной... Нам стало обидно, что такой замечательный писатель и борец за мир высказал официальную позицию советской власти.
- Вас, дочь писателя, никогда не тянуло писать стихи, рассказы?
- Как-то в детстве я похвасталась, что написала стихотворение. Папа сказал: "Давай, прочти!" Я с радостью прочла свое "гениальное" творение про елочку, Деда Мороза и пионеров-октябрят. – Да-а, - протянул отец, - нет у тебя писательского таланта... жаль. Потом я нарисовала лошадь. – Дай-ка взглянуть, - сказал он. Я протянула ему альбом с первым рисунком. Папа посмотрел и перевернул страницу – она была чистая. – Эта самая лучшая страница в твоем альбоме!
А теперь – главное. Мы не знали, даже представить себе не могли, что наш отец, ученый, автор изобретений, педагог, кроме научных трудов по обогащению угля, пишет по ночам, да еще на иврите (!) литературные произведения.
Впервые я узнала об этом во время войны, в Караганде. В большом томе "Капитала" Маркса, который я случайно сняла с книжной полки, между строчками был вписан мелким отцовским почерком какой-то текст – как я поняла, на иврите.
... Расскажу вам о еще одном эпизоде. Папу пришли арестовывать первого марта 1949 года. Мы с сестрой стояли ошеломленные и потерянные, со слезами на глазах. Наш младший брат не проснулся. Мама быстро собрала папины вещи, завернула их в одеяло. Отец поцеловал нас, маму и спящего сына. И его увели...
- Сколько лет отсидел ваш отец?
- Заключение отца вместо 10 лет, на которые он был осужден, из-за смерти Сталина длилось шесть лет, девять месяцев и двенадцать дней. Мы: мама, я с мужем, друзья встречали его в Москве, на Северном вокзале. Ждали такси. Вдруг к нам подошел пьяный мужчина лет сорока и громко сказал: "Эй, жиды, е... вашу мать, вы чего тут собрались?" Но я продолжу...
После того, как папу увели, обыск длился еще долго, до самого утра – просматривали каждую бумажку. Увидев рассыпанные на полу папины фотографии, я захотела подобрать хотя бы одну, на память, так как готова была к самому худшему. Я решила незаметно, как бы нечаянно наступить ногой на фотокарточку и поднять ее, когда оперативник отвернется. Но раздался громкий окрик... Они переворошили все комнаты, но не нашли ни клочка бумаги с еврейскими буквами. В ожидании ареста папы мама спрятала весь его архив на подмосковной даче наших знакомых.
- Вероятно, чекисты поленились перелистать "Капитал"...
Дети, внуки и правнуки Цви Прейгерзона на улице его имени в день ее открытия 30.03.2008
- Папа оберегал нас. Он понимал, что даже само знание иврита – в СССР почти преступление. Его арест и ссылка принесли нам много горя, и чувство вины, которое отец испытывал перед семьей, заботы о нашем благополучии вынуждали его держать в тайне от детей, что он пишет литературные произведения на иврите, свою связь с сотрудниками израильского посольства (одним из послов Израиля в СССР был его двоюродный брат, генерал, дипломат Йосеф Авидар), ни о напечатанных в Израиле книгах. Мы даже не слышали, что у него там появился псевдоним "А. Цфони". Помню, как Израиль Борисович Минц, живший в 20-х годах в Палестине, инженер, отсидевший за сионизм много лет в лагерях, хорошо знавший папу, ахнул, увидев в 1972 году его архив: "Так ваш отец был ивритским писателем!"
- У кого и когда вы начали учить иврит в Москве?
- Помимо двух устных уроков, который успел дать мне отец, со мной провел несколько занятий Израиль Минц. Мы занимались по учебнику "Элеф милим" ("Тысяча слов"). Наконец-то я хоть чуть- чуть познакомилась с таинственным языком, на котором говорили мои предки и писал мой отец. Второй курс иврита, уже профессиональный, я прошла с известным активистом еврейского движения Михаилом (Микой) Членовым.
- Перезахоронить прах отца в Израиле – решение семьи?
- Это решение отца. Последними его словами были те, которые мы неоднократно слышали от него: "Дети, кремируйте меня, поезжайте в Израиль и похороните меня там".
О том, как мы пересылали урну с его прахом в Израиль, как сохранили и тайно отправляли, вывезли его архив в Израиль я подробно написала в книге воспоминаний "Мой отец Цви Прейгерзон". Не стоит повторяться. Расскажу о том, как необычно закончились папины похороны в Москве, в 1969 году.
Кремация происходила на территории Донского монастыря. Для меня было неожиданным увидеть, помимо родственников и близких друзей, пришедших проводить отца в последний путь, множество посторонних людей солидного итээровского вида. В зале крематория у стены стояло множество венков с траурными лентами от различных учреждений.
Отец никогда не рассказывал нам, какой любовью и уважением пользовался он в своем институте, сколь высоко его ценили как специалиста. Об этом мы узнали лишь слушая траурные речи. Мы получили сотни телеграмм из Донбасса, Воркуты, Караганды. Три поколения инженеров выросли на его учебниках. Один из друзей отца сказал: "Гриша, ты обогащал не только уголь, ты обогащал наши души!"
После того, как закрыли черный проем и отзвучала музыка Шопена, люди направились к выходу. И тут кто-то из наших друзей – Исраэль Минц?.., Меир Гельфонд?.., Йосиф Керлер?.. – вдруг воскликнул: "Берите венки!", и уверенно двинулся в сторону, противоположному выходу. И мы все, родственники и друзья, подчиняясь необъяснимому порыву, подхватили венки и последовали за ним. За нами двинулись и все остальные.
Мы вышли на кладбище крематория. Ноги скользили в тающем мартовском снегу. Через несколько минут идущие впереди остановились возле могилы Соломона Михоэлса. Вся инженерно- техническая часть процессии, как по команде повернула обратно.
Так необычно закончились папины похороны в Москве: министерские венки, предназначенные Прейгерзону – писателю, инженеру и ученому, – остались у могилы Михоэлса, где еврейская душа отца, казалось, обрела заслуженный покой.
- Вы написали интересную книгу воспоминаний, но, согласитесь, после того, когда столько написано о вашем отце, трудно найти новые факты в его биографии, раскрыть новые грани его творчества.
- Да, вы правы, об отце уже довольно много написано и рассказано, да и объемистый массив его изданий говорит сам за себя. Вот передо мной лежат на столе его книги, научные статьи, учебники, воспоминания друзей и близких...
Если в Москве много сил потрачено на сохранение и пересылку архива отца в Израиль, то в Израиле пришлось приложить не меньше усилий для перевода с иврита на русский и издания его произведений. Очень скоро в издательстве "Сифрият ха-поалим" будет издана книга воспоминаний "Мой отец Цви Прейгерзон", которую написала я, а перевели на иврит Мириам и Рахель Торпусман. Ее издание тоже потребовало больших усилий.
В тель-авивском музее "Бейт ха-Тфуцот" открывается экспозиция, посвященная советскому еврейству. Мы передали туда некоторые вещи отца, в т.ч. его скрипку, портрет, написанный в лагере одним из заключенных.
... Отчего же в моем сердце все еще живет щемящее чувство неудовлетворенности? Возможно, оттого, что кроме меня, некому уже рассказывать о его душевных качествах, скромности, благородстве, мягком юморе, человеческом обаянии. Потому что и теперь, когда я уже намного старше его смертного возраста, образ папы по-прежнему живет в моем сердце, и мне по-прежнему трудно сдержать волнение...