[показать]Двадцать легендарных советских диссидентов вспомнили о выбитых зубах, отравленных при обысках псах и дружбе в застенках, а также объяснили, почему почти никто из них так и не стал политиком.
Книга Глеба Морева «Диссиденты» – на самом деле, сборник интервью. Двадцать его собеседников – значительные фигуры правозащитного движения, легендарные диссиденты. «То, что у этой книги 20 героев, а не, скажем, 27 или 30 – следствие не авторской концепции, а жизненных обстоятельств, – объясняет в предисловии сам Морев. – Многие из тех, с кем мне хотелось побеседовать, оказались по тем или иным причинам труднодостижимы. С некоторыми – как, например, со скончавшимися в конце 2014 года Глебом Якуниным и Валерием Сендеровым – я встретиться планировал, но не успел. Трижды я столкнулся с отказом от разговора. Мне, однако, кажется, что и в нынешнем составе героев эта книга содержит в себе объем свидетельств, значение которых для понимания природы и развития инакомыслия в СССР трудно переоценить».
В каждом интервью Морев спрашивает, почему получилось так, что почти никто из диссидентов во время перестройки или после неё не занялся профессионально политикой. Ведь именно диссиденты подготовили почву для свершившихся преобразований. И в ответах можно вычленить одну общую, за редким исключением, тенденцию. Смелые, заинтересованные, инициативные люди отнюдь не предполагали заниматься политикой, власть их не привлекала. Скорее, у них было желание сломать накопившийся абсурд и – это не проговаривается, но достаточно отчётливо звучит из контекста – зажить нормальной, неуродливой жизнью, такой, какой она должна быть. Жизнью без пионерских линеек, тотального патерналистского контроля государства, жизнью, где можно читать любимых поэтов, не скрываясь.
[показать]Берем, например, ответ Александра Даниэля, который «антисоветчиком» себя ощутил ровно в 14 лет – столько ему было, когда арестовали его знаменитого отца Юлия Даниэля. Он опирается на слова своей матери, правозащитника, председателя Московской Хельсинской группы Ларисы Богораз: «…политика – это зачумленная сфера человеческой деятельности, и близко к ней подходить нельзя… Диссидентские времена – это эпоха совершенно особенных оппозиционных движений: внеполитических и метаисторических, экзистенциальных, не стремящихся к реальной цели, не интересующихся результатами, равнодушных к победе. Это была такая метафизическая и метаисторическая активность. Люди искали опору в праве, в нравственности, в чем угодно – но никак не в политической прагматике».
Собеседники Глеба Морева называют разные причины, заставившие их понять, что в сложившемся вокруг них мире жить нельзя. Не всегда были такие исторические события, как вмешательство СССР в политику Венгрии и Чехословакии, которые заставляли людей выходить на площадь от стыда и нежелания быть соучастником. Иногда это были вещи почти бытовые, но абсолютно точно неприемлемые с первой же секунды своего существования.
[показать]Участник Московской Хельсинской группы Вячеслав Бахмин рассказывает, что юношеское разочарование в советской действительности у него было связано с чувством утраты высокой поэзии, ощущением общей культурной деградации: «…На втором или третьем курсе физтеха у нас была театральная студия. Мы там ставили самостоятельно написанный нашим режиссером спектакль, он назывался “Убили поэму” и касался истории России, Советского Союза, того, каким образом поэзия Серебряного века – потрясающая, гордость России – превратилась в ту поэзию, которую назвали “поэзией рабочих рук” (по названию одного из сборников того времени) и которая ничего общего уже не имела с той высокой поэзией». Документам же о суде над Бродским юный Вячеслав Бахмин и вовсе не поверил, решив, что «советский суд не может себя так по-идиотски вести и задавать такие глупые вопросы».
Вячеслав Игрунов, создатель подпольного марксистского кружка в Одессе, в 90-е ставший депутатом Государственной думы (в этом его судьба для диссидентов нетипична), одной из причин, оттолкнувших его от всего советского, называет не проговариваемый, но для своих жертв весьма ощутимый государственный антисемитизм.
[показать]«Молдаванка – еврейское место. Кого выбирать в друзья? Самых лучших! Из кого выбирать? Из тех, кто вокруг. А вокруг – евреи. Один, второй, третий, пятый, десятый… Раньше или позже, особенно когда приближалось время поступления в институт, должны были начаться разговоры о дискриминации, о государственном антисемитизме, – говорит Игрунов. – Мне, русскому мальчику, об этом и слышать не доводилось, в голову не приходило, а мои друзья уже готовились: я не поступлю в институт, я пойду на завод… “Вы что говорите, какая может быть дискриминация? Вы о чем, ребята? Мы же в Советском Союзе! Социализм, равенство!”– “Ты что, не знаешь, какова жизнь?”– “Не-а, не знаю. Ведь можно же сменить национальность”.– “Ха-ха-ха… Фамилию, имя – да, но национальность – нет, ты не сменишь!”– “Как?!” Ну вот такие вопросы».
Книга Глеба Морева – не повествование, не описание, перед нами строго ответы на вопросы. Но, может быть, именно поэтому так удачно передана атмосфера времени, ощущение сгущающегося, вязкого – не случайно эта эпоха названа «застоем» – воздуха. Даже методы, которыми власть боролась с диссидентами – вязко абсурдные, уродливо бытовые. Поставить стукача в телефонной будке у подъезда, так, чтобы не только подследственные или подозреваемые, но и остальные жильцы дома не могли никуда позвонить. Отравить собаку, чтобы не мешала при обыске. Подослать воришку, который убежит с готовым для подписей воззванием.
[показать]Александр Даниэль рассказывает, как ему, тогда ещё «виновному» в основном только в том, что он сын опального писателя, не дали поступить в университет. «На русское отделение физмата <Тартусского университета> было 15 мест. Я шел по списку вторым, еще четверо были вне конкурса. Значит, я шел шестым, если считать этих внеконкурсников, и вторым по конкурсу. Вдруг объявили, что сокращают количество мест на русском отделении до пяти. А я – шестой, – говорит Даниэль. – Ну, я погоревал-погоревал и документы забрал. А как только я забрал, они восстановили прежнее количество. И оказалось, что они предупредили других абитуриентов не торопиться забирать документы».
Конечно, далеко не все методы были такими вегетарианскими: были и выбитые зубы, и пытки карательной психиатрии, и многолетние отсидки рядом с уголовником. Но именно эта атмосфера бытового абсурда воспринимается при чтении тяжелее всего. К гражданам – и вполне благонамеренным, и «провинившимся» – относились как к малым детям. Например, лингвист с мировым именем Анатолий Либерман решился уехать из страны сразу после того, как его Институт языкознания, где он работал, обвинили в том, что там «хромает воспитательная работа».
И люди, выходя на площадь, подписывая документы в защиту несправедливо осуждённых или собирая для них посылки, прекрасно понимали, что ничего глобально они сейчас изменить не могут. Но они верили словам академика Сахарова: «крот истории роет незаметно», пускали круги по вязкой воде времени с надеждой, что разойдутся эти круги. Не сегодня, но когда-нибудь. Сергей Ковалёв в своём интервью приводит слова правозащитника Бориса Цукермана: «300 лет меня вполне устраивают». И продолжает: «Как вы знаете, история пошла по-другому, микробунт 60–80-х сказался раньше».
[показать]«Диссиденты» – это строгая документальная публицистика, но и тема, и герои, и внимательная подача Глеба Морева таковы, что сборник интервью обретает сюжет. Сюжет этот ветвящийся, спутанный, неявный, как жизнь, но при этом глубоко художественный в плане изящества и внутренней красоты. И читать книгу очень интересно, местами она захватывает, как приключенческая литература, хотя – следует ещё раз подчеркнуть – её герои вовсе не хотели таких приключений. Борис Мейлах, например, находясь под следствием, работал над книгой «Жизнеописание трубадуров». Возможности рассказать, насколько возмутительно и несправедливо ведётся следствие, у него, естественно, не было, и он написал об этом письмо на латыни, которое и передал своему соавтору как часть рукописи. Такая получилась печальная, но вместе с тем и остроумная отсылка к рыцарскому роману.
А иногда жизненные потоки закручиваются в настоящие новеллы, почти стихи, со своими внутренними рифмами, совпадениями, неожиданным, ярким финалом, прекрасным ещё и тем, что для жизни в целом он ещё отнюдь не финал. Вот как поэт, диссидент и один из создателей Литовской Хельсинской группы рассказывает о встрече двух бывших сокамерников – советника президента Литвы Виктораса Пяткуса, когда-то и создавшего Литовскую Хельсинскую группу, и израильского министра Натана (уже не Анатолия) Щаранского:
[показать]«Пяткус стал советником президента Литвы по правам человека и пребывал в этом качестве, это как раз для него занятие отличное. А Анатолий Щаранский был уже израильским министром и приехал в Литву по поручению израильского правительства вести какие-то переговоры между свободной Литвой и свободным Израилем. Они с Пяткусом сидели в одной камере 18 месяцев вдвоем. Говорят, если посадить безумно влюбленных мужчину и женщину в одну камеру, то через несколько месяцев они глаза друг другу выцарапают и никогда не захотят больше друг друга видеть. Тем более два зэка, которые не являются влюбленными. Причем думали: тут католик, тут сионист, они обязательно поссорятся. А они не поссорились. Напротив, Пяткус попросил Щаранского, чтобы тот ему излагал основы Талмуда, а Щаранский попросил Пяткуса, чтобы тот ему излагал основы католической доктрины. И оба как-то просветились в этих областях и вышли большими друзьями. Так вот, когда Щаранский приехал в Литву, первый визит до того, как пойти к президенту, к премьер-министру, куда его приглашали, он нанес своему подельнику и сокамернику Пяткусу. На мой взгляд, это было очень красиво».
Глеб Морев. Диссиденты.
АСТ, серия «Ангедония. Проект Данишевского», М., 2017.
Евгения Риц
http://www.jewish.ru/history/facts/2017/03/news994337626.php