Отец, а был он раввином в Варшаве, весь год не разрешал нам, детям, ни во что играть. Даже когда мы с моим младшим братишкой Мойше садились поиграть в «веревочку», отец говорил нам:
– Что вы тратите время на такую ерунду? Почитайте лучше псалмы.
Даст мне, бывало, отец пару грошей, и только соберусь я купить шоколадку, мороженое или цветные карандаши, а он и говорит:
– Лучше отдай эти гроши какому-нибудь бедному человеку, ведь благотворительность – это доброе дело.
Но на Хануку, когда зажигали ханукальные свечи, отец разрешал нам с полчасика поиграть в волчок. Один такой случай мне особенно запомнился. Был восьмой вечер Хануки, и в нашем ханукальном светильнике горело восемь свечей. В тот день выпало много снега. Печка раскалилась докрасна, и окошко все было в ледяных узорах. Мой брат Иешуа, а он был совсем взрослый, на одиннадцать лет меня старше, объяснял моей сестре Гиндл:
– Вот посмотри: любая снежинка имеет форму шестиугольника. У каждой по шесть резных лучей, каждая сверкает как алмаз, а узоры на всех разные.
Мой брат Иешуа читал научные книжки. А еще писал пейзажи: деревенские домики, леса, поля, иногда – закаты. Он был высокий и светловолосый. Отец хотел, чтобы он был раввином, но Иешуа мечтал стать художником. Сестра моя Гиндл, еще старше Иешуа, была уже помолвлена. Волосы у нее были черные, а глаза голубые. Мысль о том, что Гиндл станет женой какого-то чужого человека и даже фамилию сменит, казалась мне такой дикой, что мне и думать об этом не хотелось.
Отец услышал, что говорил Иешуа о снеге, и тотчас добавил:
– Все это сотворил Г-сподь всемогущий, который дарует красоту каждому своему созданию.
– Зачем снежинки такие красивые, когда стоит на них наступить – и они тают? – спросила Гиндл.
– В природе все совершенно, – ответил Иешуа. – Снежинки – это кристаллы, и все они созданы по единому образцу. Возьми, к примеру, ледяные узоры на окнах – каждую зиму рисунок у них все тот же. И похожи они на смоковницы и финиковые пальмы.
– Эти деревья в Польше не растут, – добавил отец, – а растут на Святой Земле. Мессия придет, и все Б-гобоязненные люди вернутся на землю Израиля. Воскреснут мертвые. Вновь будет воздвигнут Храм. Мир полон будет мудростью, словно море водой.
Открылась дверь, и в комнату из кухни вошла мама. Она пекла – как всегда на Хануку – картофельные оладьи. Ее худое лицо раскраснелось. Несколько минут она молча стояла и слушала. Мама, хотя и сама была дочерью раввина, всегда просила отца быть с нами помягче и не проповедовать с утра до ночи. Я услышал, как она сказала:
– Пусть детишки немного позабавятся. Кто выигрывает?
– Сегодня везет маленькому Мойше, – ответила Гиндл. – Он, умничка, всех разбил подчистую.
– Не забудь подарить несколько грошей бедным, – сказал ему отец. – В старые времена надо было отдавать десятину священникам, а нынче десятину следует отдавать нуждающимся.
Мама, улыбнувшись, кивнула и вернулась в кухню, а мы продолжили игру. На жестяном волчке, который я купил перед Ханукой, были вырезаны четыре ивритские буквы: нун, гимл, хей и шин. Отец объяснил, что с этих букв начинаются слова, которые означают «великое чудо свершилось здесь» – в память о войне маккавеев с греками в 170 году до нашей эры и о победе маккавеев. В честь этой победы и очищения Иерусалимского Храма от идолов и празднуется Ханука. Но у нас, детворы, гимл значила победу, нун – проигрыш, хей – ничью, а шин давала право еще на одну попытку. Мы с Мойше отдавались игре со всей серьезностью, а Иешуа и Гиндл играли, только чтобы поддержать компанию. Они всегда отдавали победу нам, младшим.
Меня же занимали как игра, так и разговоры взрослых. Иешуа, словно прочитав мои мысли, спросил:
– Почему Б-г в древности творил чудеса, а в наше время больше этого не делает?
Отец дернул себя за рыжую бороду. Глаза его пылали гневом.
– Что ты такое говоришь, сын мой? Б-г творит чудеса во все времена, просто мы это не всегда понимаем. А уж Ханука – особый праздник, праздник чудес. Моя бабушка Гиндл – ты, дочь, была названа в ее честь – рассказывала мне вот что. Жил в деревеньке под названием Тишевиц мальчик, и звали его Цадок. Он был необыкновенно одаренным ребенком. В три года уже читал Тору. В пять начал изучать Талмуд. Он был удивительно добр и к людям, и ко всяким зверюшкам. В их доме жила мышка, и каждый день маленький Цадок клал перед ее норкой кусочек сыра. А вечером ставил там блюдечко с молоком. Однажды – случилось это на третий день Хануки – маленький Цадок услышал, как сосед рассказывает про деревенского портного: тот лежит больной и денег у него совсем нету, даже дров купить не на что. Маленький Цадок знал, что в лесу за деревней нападало много веток, которые можно брать бесплатно, и он решил набрать столько хворосту, сколько сможет дотащить, и принести его больному. Мальчик так хотел помочь несчастному, что тут же, не сказавшись ни отцу, ни матери, отправился в лес. Когда он выходил, уже смеркалось, а до леса добрался – и вовсе стемнело. Малыш Цадок заблудился, и он бы замерз и умер, но тут увидел во тьме три ханукальные свечи. Они возникли прямо перед ним и медленно поплыли по воздуху. Цадок пошел за ними следом, и они вывели его к деревне, прямо к домику, где жил со своей семьей бедный портной. У самой двери свечи опустились на порог и вдруг превратились в три золотые монеты. Больной портной смог купить и хлеба своей семье, и дров, и масла для ханукальных светильников. Вскоре он совсем поправился и снова мог зарабатывать на жизнь.
– Папочка, а что стало с Цадоком, когда он вырос? – спросил я.
– Он сделался знаменитым раввином, – сказал отец. – Его называли праведным рабби Цадоком.
Стало так тихо, что я слышал, как потрескивают фитили ханукальных свечей, как поет свою песенку сверчок. Мама принесла с кухни две миски картофельных оладий. Пахли они восхитительно.
– Что это у вас так тихо? – спросила она. – Уже доиграли?
Мой братик Мойше, который, пока отец рассказывал, дремал, открыл вдруг глаза и сказал:
– Папочка, я хочу отдать деньги, что я выиграл, больному портному.
– Опять ты им проповедовал? – не без укора спросила мама.
– Я не проповедовал, я рассказал им одну историю, – ответил отец. – Хочу, чтобы они поняли: то, что делал Б-г две тысячи лет назад, Он может делать и теперь.
Господин
В трискерском доме учения стоял на окошке светильник, в котором горело пять лампадок, а рядом еще и большая свеча, которую называют «бидл». В печи пеклась картошка, ее ароматный запах щекотал ноздри. Старый реб Бериш чихнул, и мальчики хором сказали «Будьте здоровы».
Он вытер огромным платком нос и изрек:
– Некоторые считают, будто в старину чудеса случались куда чаще, чем нынче. Но это неправда. На самом деле чудеса были редкостью во все времена. Будь их больше, люди бы слишком уж на них полагались. Забыли бы о свободе выбора. Небесные силы ждут от человека поступков, хотят, чтобы он прикладывал усилия да не ленился. Но бывает, только чудо может спасти человека.
Нечто подобное произошло здесь, в Билгорае, когда я был еще мальчишкой, – лет восемьдесят назад, а то и поболе. Городок наш был в ту пору совсем крохотный. На месте нынешней Замойской улицы шумел лес. Люблинская была простым проулком. Вот здесь, где мы с вами сидим, паслись коровы. Жил тогда в Билгорае один богатый молодой человек по имени Фалик, большой знаток Талмуда. Он держал галантерейную лавку, вел еще кое-какие дела. Жена его Сара была из Люблина, из приличной семьи. Но в один прекрасный день удача им изменила. Что это было – наказание за прегрешения или же воля небес – мне неизвестно. Началось с того, что лавка сгорела. В те годы о страховках никто и не слыхивал. Потом заболела Сара. В Билгорае не было ни доктора, ни аптекаря. Лечились все тремя способами – ставили пиявки или банки, либо пускали кровь. А если это не помогало, то уж ничего не поделаешь. Умерла Сара, оставив троих сироток – мальчика по имени Манес и двух девочек-малолеток, Песеле и Этеле.
Вскоре после смерти Сары захворал и сам Фалик. Исхудал, пожелтел, а потом и вовсе слег – думали, уже не встанет. Липе, местный знахарь, посоветовал больному перейти на куриный бульон, ячменный суп и козье молоко. Да что толку? Аппетит у Фалика совсем пропал, да и денег в доме не осталось. Нынче люди только о себе думают, на других им наплевать, а в былые времена всегда помогали тем, кто в нужде. Слали Фалику и мясо, и масло, и сыр, да он от всех подаяний отказывался. Пришел к нему глава общины и предложил помогать ему украдкой, никто, мол, и знать не будет, а Фалик в ответ: «Да я-то знать буду».
Произошло это в первый вечер Хануки. Как всегда снегу навалило, мороз стоял лютый, а тут еще и пурга. У Фалика в доме уже ни куска хлеба не осталось. В лучшие времена было у Фалика серебро – подсвечники, шкатулка, пасхальное блюдо – да только Манес, старший из детей, все это продал. Осталась в доме одна редкая вещица – ханукальный светильник старинной работы. Был там один ростовщик, скупавший у людей за гроши всякие ценности. Манес хотел продать ему и светильник, однако Фалик сказал сыну: «Погоди, пока Ханука пройдет». На последние деньги Манес не хлеба купил, а масла и фитилей для ханукального светильника. Сестренки ныли, что хочется кушать, а Манес им сказал: «Вы представьте, что сейчас Йом-Кипур». Я эту историю знаю, потому что Манес годы спустя сам мне ее рассказал.
Фалик уже не вставал с постели, и Манес в первый вечер Хануки принес светильник отцу. Фалик произнес благословение и зажег первую лампадку. Затем, пропев «Твердыню времен», поцеловал детей. Тогда Манес отнес ханукальный светильник в комнату и поставил, как положено, на подоконник. Дети сидели за столом голодные – ужинать-то было нечем. В доме холод. Всего год назад на Хануку Фалик раздал детям деньги, чтобы они поиграли в волчок, а Сара нажарила для всей семьи картофельных оладий. Теперь же все словно мраком заволокло. Дети переглядывались, и в глазах у них был немой вопрос: «Откуда же придет к нам помощь?»
Внезапно раздался стук в дверь. «Кто бы это мог быть?» Манес удивился: «Видать, подарки принесли». Отец ему наказывал ни от кого никаких подношений не принимать. И Манес решил, что дверь открывать не станет, чтобы не отказывать лишний раз добрым людям. Но стук не прекращался. Манес все же пошел к двери, собираясь сказать пришедшему, что отец велел ни от кого ничего не принимать. На пороге стоял знатный господин, высокий, широкоплечий, в длинной – до земли – шубе и меховом картузе, весь в снегу. Манес так напугался, что словно язык проглотил. Знатные господа редко заглядывали в еврейские дома, тем более по вечерам. В дни моей юности помещик если уж и приезжал в деревню, то в карете, запряженной восьмеркой лошадей, а впереди скакали верхом слуги, расчищая ему дорогу. Зачастую они трубили в трубы, возвещая о прибытии господина. Билгорай принадлежал тогда графу Замойскому, который богатством и могуществом мог поспорить с царем. Господин Манесу говорит: «Я проезжал тут на санях и увидал огонек в светильнике, равного которому еще не встречал: с кубками и цветами, львом, оленем, леопардом, орлом – изумительной работы. Почему вы зажгли всего одну свечу, ведь подставок-то восемь? Что, нынче праздник какой еврейский? А родители ваши где?» Манес знал польский и знал, как следует разговаривать со столь важной особой:
– Прошу вас, ваше сиятельство, входите. Для нас это большая честь.
Господин вошел в дом и долго любовался ханукальным светильником. Он принялся расспрашивать Манеса, и тот рассказал ему о Хануке, о том, как в далекой древности евреи сражались с греками на Земле Израиля. Рассказал он ему и о чуде, случившемся в храме с маслом для меноры: когда война закончилась, масла оставалось всего на один день, но случилось чудо, и хватило его на восемь дней. Тут господин увидел на столе волчок и спросил:
– А это что?
У детей хоть и не было денег на игру, но волчок они достали – в память о былых временах. Манес объяснил господину, что Ханука – единственный праздник, в который детям разрешаются азартные игры. И рассказал правила игры в волчок. Господин спросил:
– А можно я с вами поиграю? Кучер меня в санях подождет. На улице стужа, но у моих лошадей толстые попоны, а у кучера тулуп.
– Ваше сиятельство, – сказал Манес, – наш отец болен. Мать умерла, и за душой у нас ни гроша.
Господин сказал:
– Я хочу предложить вам за этот чудесный светильник тысячу гульденов, да только всей суммы у меня при себе нет. Я вам дам пятьсот гульденов задатка, вот вы на эти деньги и сыграете.
Сказав так, он достал из шубы кошель, набитый золотыми монетами, и положил на стол. Изумление детей было так велико, что они и про голод забыли. Началась игра, и даже неверующий признал бы, что все это было чудом, посланным небесами. Дети все время выигрывали, а господин проигрывал. За час он проиграл все монеты до единой. И тогда господин воскликнул:
– Что ж, проиграл – так проиграл! Кучер и лошади, небось, совсем промерзли. Доброй вам ночи и счастливой Хануки! А за отца не беспокойтесь. Даст Б-г, он скоро поправится.
И лишь когда господин ушел, дети наконец поняли, что приключилось. Они и пятьсот золотых гульденов получили в задаток за светильник, и те деньги, что господин проиграл. Чуть не весь стол был завален монетами. Девчушки, Песеле и Этеле, расплакались. Манес бросился на улицу, но там не было не только господина, саней, лошадей и кучера, даже следов на снегу не осталось. Обычно к оглоблям саней привязывают колокольчики, и звон их разносится далеко, но ночь была тиха. Короче, дальше было вот что. Едва господин уехал, как Фалик открыл глаза. Засыпал он смертельно больным человеком, а проснулся – здоровее не бывает. Спасти его могло лишь чудо, чудо и свершилось.
– А что же это был за господин? Пророк Илья? – спросили мальчики.
– Кто знает… Уж точно, не польский граф.
– А за светильником он пришел?
– Наверняка могу сказать, пока я был в Билгорае – нет, – ответил старик.
– Был бы он пророком Илья, то уж сдержал бы свое обещание, – сказал один из мальчиков.
Старый реб Бериш ответил не сразу. Долго он в задумчивости теребил бороду и наконец сказал:
– У них на небесах времени вдоволь. Может, он пришел к их детям или к детям их детей. Я женился и уехал в другую деревню. Насколько мне известно, ханукальный светильник оставался у Фалика и его детей всю жизнь. Один раввин говорил, что когда Г-сподь совершает чудо, зачастую делает так, чтобы выглядело оно естественным. Были в Билгорае и такие, кто в чудо не поверил: они утверждали, что это был настоящий помещик, мот и транжира, и ему пришла охота пошвыряться деньгами. Те, кто отрицает Б-га, всегда пытаются объяснить чудеса и видят в них то самый обычный случай, то совпадение… Картошка, похоже, давно испеклась, – заметил вдруг он.
Старый реб Бериш открыл дверцу печки и стал рукой выгребать из золы обуглившиеся картофелины.
http://lechaim.ru/academy/hanuka-v-roditelskom-dome/