Феликс Кандель
felixkandel.org
За тридцать лет правления Николая I увидело свет огромное количество правительственных указов о евреях – около шестисот. Это составило почти половину законов о евреях‚ которые выпустили в Российской империи за всё время ее существования. Вряд ли был другой народ в государстве‚ на который в таком количестве сыпались правительственные постановления и разъяснения‚ поправки к законам и поправки к поправкам. Трудно теперь понять‚ почему император уделял несоразмерно большое внимание столь малому народу‚ который вполне бы мог затеряться среди других народов Российской империи и избежать – подобно другим – бурной административной активности. Не было тогда опасений‚ что евреи взбунтуются подобно полякам или начнут резать "неверных" подобно "немирным" кавказцам‚ – и тем не менее Николай I и его правительство с маниакальной настойчивостью вводили один закон за другим‚ чтобы "обезвредить" евреев и непременно обратить их в православие.
Надо отдать ему должное: когда факты доказывали невиновность евреев‚ Николай I немедленно снимал с них всякие обвинения. Но он же был инициатором многих ограничительных законов и вникал во все мелочи еврейской жизни‚ хотя огромная Российская империя предоставляла ему массу иных забот. Это он повелел – несмотря на возражения кабинета министров – выслать из центральных губерний евреев-винокуров‚ хотя там не хватало еще русских мастеров и выселение пошло во вред делу. Это в его царствование выселяли евреев из Курляндии‚ из Киева, Севастополя и Николаева‚ "находя неудобным и вредным" их пребывание там, а евреям Царства Польского запретили переселяться в российские пределы‚ "дабы преградить чрезмерное размножение в России сих людей‚ более вредных‚ нежели полезных для государства". Это Николай I распорядился выселить евреев из пятидесятиверстной пограничной полосы на западе России – с такой категорической резолюцией: "исполнить без всяких отговорок"‚ и он же‚ в нарушение собственного закона‚ ограничил прием евреев с высшим образованием на государственную службу – "не иначе‚ как в одних западных губерниях". А когда Государственный Совет порекомендовал императору хотя бы частично уравнять евреев в рекрутской повинности с остальным населением‚ он отказал категорически: "Оставить по-прежнему".
Своими постановлениями правительство вторгалось во все области внутренней жизни евреев и даже попыталось изменить их внешний облик. В какой-то момент в Петербурге возобладало мнение‚ что традиционная одежда "отталкивает евреев от всякого сообщения с христианами"‚ и решили эту одежду искоренить. Власти ввели налог на "шитье еврейской одежды со всякого мужского и женского верхнего платья"‚ и в городах этот указ оглашали публично‚ "с барабанным боем‚ чтобы никто из евреев не смел противиться". (Не надо полагать‚ что подобное ограничение было новшеством и касалось одних лишь евреев. Еще при Павле I дворянам и жителям столиц запретили носить фраки‚ но разрешили немецкое платье с точным указанием его цвета и размера воротника. Запретили надевать жилеты‚ но разрешили взамен них камзолы. Башмаки можно было носить с пряжками‚ но не с лентами‚ а короткие сапоги с отворотами или со шнурками безусловно изымались из употребления. Не позволяли "безмерно увертывать шею платками"‚ но разрешали "повязывать ее без излишней толстоты").
Еврейские законоучители прошлого установили‚ что ношение традиционной одежды предохраняет евреев от слияния с другими народами‚ и требовали подвергнуть жизнь опасности во времена преследований‚ но не делать перемен в одежде. Российские евреи усматривали в политике властей покушение на их веру и – как сообщали тогда – "простирали свое упрямство до неистовства". Члены особой раввинской комиссии заявили правительству‚ что "обыкновенные полицейские меры мало обещают успеха. Еврей будет разоряться платежом налога на одежду‚ но добровольно не покинет ее. Нужны будут меры насилия‚ а может быть и хуже".
В 1844 году налог ввели уже не за шитье‚ а за ношение еврейской одежды. В каждой губернии устанавливали свои цены‚ и в Вильно‚ к примеру‚ брали с купцов первой гильдии по пятьдесят рублей в год за право сохранить традиционный костюм‚ с мещан по десять рублей‚ с ремесленников – по пять. За ношение ермолки полагалось с каждого еврея от трех до пяти рублей серебром ежегодно. Правительственный комитет рекомендовал отменить этот налог‚ но Николай I повелел: "Отнюдь нет‚ а продолжать с желающих носить ермолки положенную подать – пять рублей серебром". Затем вышел указ об окончательном запрещении еврейской одежды с первого января 1851 года: "Всякое различие в еврейской одежде с коренными жителями должно быть уничтожено". Лишь старикам – с особого разрешения генерал-губернаторов – позволили донашивать их традиционное платье. Запретили "ношение пейсиков". Высочайшим повелением запретили "женщинам-еврейкам брить головы при вступлении в брак" – за нарушение штраф в пять рублей. Обязали раввинов носить общую с коренным населением одежду‚ а употребление талесов и тфилин разрешили лишь в синагогах и запретили появляться в них на улицах.
Однако евреи продолжали упорствовать. Женщины покрывали головы низко повязанными косынками‚ чтобы скрыть бритые головы‚ а мужчины выходили на улицу в длинных‚ до пят‚ халатах и прятали под ними короткие панталоны‚ чулки и башмаки. Но надзор за соблюдением закона возложили на полицию‚ и та старалась со всей решительностью и по своему разумению. “Пейсы должны быть не более полутора вершков‚ считая оные с передней части виска"‚ – указывал некий полицмейстер‚ и городовые выполняли это неукоснительно.
Паулина Венгерова‚ очевидец тех событий‚ писала в своей книге "Воспоминания бабушки": "Городовой увидел на рынке бедного еврея в длиннополом кафтане. Он прежде всего накинулся на еврея с бранью‚ потом‚ подозвав к себе на помощь другого городового‚ вынул из кармана большие ножницы‚ которые постоянно имелись у полицейских‚ и оба блюстителя закона принялись приводить жертву в "культурный" вид. Одним взмахом ножниц отрезали обе полы его длинного кафтана‚ который превратился в нечто вроде фрака‚ затем у него сорвали шапку и обрезали длинные ушные локоны (пейсы)... После того городовые отпустили его‚ и толпа долго хохотала над его жалким‚ уродливым видом... Если случалось‚ что у полицейских не оказывалось при себе ножниц‚ то они заменяли их двумя камнями: застигнутого врасплох еврея клали на землю‚ под каждый из его злополучных ушных локонов подсовывался камень‚ а другим камнем до тех пор терли волосы‚ пока локон не отпадал. Такого рода операция причиняла‚ конечно‚ страшную боль‚ но это не принималось во внимание".
Виленские женщины попросили у местного начальства‚ чтобы им разрешили покрывать бритые головы париками или косынками‚ но в этом усмотрели "противление Монаршей воле" и просьбу отклонили. Городовые отнимали у женщин парики и уничтожали их в полицейских участках; срывали с голов и косынки‚ чтобы убедиться в исполнении царского приказа. “Передо мной стояла женщина‚ еврейка‚ с обнаженной‚ гладко выбритой головой‚ – вспоминала Венгерова. – Несчастная имела совершенно потерянный вид – от стыда и сознания‚ что она совершает великий грех‚ стоя перед толпой с непокрытой головой. Со слезами в голосе она молила городового вернуть ей чепец‚ который он бесцеремонно сорвал у нее с головы и потрясал им в воздухе при громком смехе толпы".
Местные власти усердствовали вовсю‚ а волынский губернатор собрал в Житомире представителей еврейской общины и сказал им: "Я хочу‚ чтобы жители моей губернии дали пример самоскорейшего добровольного оставления еврейских одежд. Стыд‚ позор‚ срам!.. Закосневши в суеверии‚ сердца ваши окаменели‚ чужды всякой чувствительности к изящному‚ преданы только хитрости и коварству... Вам и камчадалам вредит целебный луч благотворного солнца‚ и чистая‚ прозрачная атмосфера образованности теснит... Неизречимые благости монарха изливаются на вас... Сей великий вселенный монарх‚ идеал героизма и величества‚ печется о вашем благосостоянии. Вы счастливы до зависти!"
Но евреи сумели продержаться до смерти Николая I несмотря на строгие правительственные распоряжения и крутые полицейские меры. И хотя эти законы не отменили при Александре II‚ их практически не применяли. Многие сохранили свои традиционные одежды‚ и из Умани с гордостью писали в еврейскую газету: "Слава Богу‚ наш город – город благочестивый‚ он не осквернен‚ подобно другим городам‚ и в короткое платье никто еще у нас не облачился".
Трудно объяснить людям‚ далеким от своей традиции‚ по какой причине их предки в девятнадцатом веке так упорствовали в желании сохранить прежний свой костюм. Ответ на это дал в те времена один из белорусских раввинов‚ потомок рабби Шнеура Залмана. Он сказал: "Всё в Законе важно. Всё важно – или нет Закона. Сегодня одно найдут неважным‚ завтра другое; сегодня один что-нибудь отбросит‚ завтра – другой‚ и здание Закона начнет разрушаться. Мы должны охранять от этого наше еврейство. Наш Закон – это наше отечество‚ крепость нашего племени‚ – зачем его ослаблять?"
2
В апреле 1835 года Николай I подписал "Положение о евреях"‚ которое учло предыдущие ограничительные законы. Черту оседлости сохранили в прежних ее границах‚ за исключением Киева‚ Севастополя и Николаева‚ где евреям запретили селиться. Во внутренние губернии позволили приезжать лишь купцам – по торговым делам и на ограниченный срок. В деловых бумагах велено было употреблять русский‚ польский или немецкий язык‚ но "отнюдь не еврейский". Запретили строить синагоги поблизости от церквей; еврейским детям разрешили поступать в общие школы лишь в тех местах‚ где "жительство отцам их дозволено"‚ а про непосильный рекрутский набор было особо оговорено‚ что он "сохраняет свою силу".
Затем в Петербурге пришли к выводу‚ что найдена‚ наконец‚ истинная причина "религиозного фанатизма и отчужденности" евреев – Талмуд. Это Талмуд якобы "питает в евреях самое глубочайшее презрение к народам других вер"‚ призывая "к господству над прочими", и позволяет всякие преступления по отношению к христианам. Против Талмуда и его последователей бессильными окажутся и рекрутская повинность‚ и выселение из деревень с прочими "полицейскими ограничениями". Возможен лишь один путь – "устранить просвещением" влияние Талмуда‚ а для этого на смену хедерам следует открыть начальные еврейские училища с преподаванием русского языка и общеобразовательных предметов. Обучение в этих училищах "должно мало-помалу уничтожить в евреях фанатизм разъединения" и привести к постепенному обращению в христианство‚ но об этом не следует говорить открыто‚ чтобы заранее "не вооружить против училищ большинство евреев".
Удивительное дело: правительство так жаждало обратить этот народ в православие‚ что предоставляло евреям такие привилегии‚ которых было лишено большинство христианского населения. Власти не очень-то старались просвещать свой народ‚ и еще при Александре I министр народного просвещения указывал своим подчиненным: "Обучать грамоте весь народ... принесло бы более вреда‚ нежели пользы". Вторил ему и министр просвещения при Николае I: "Для молодых людей‚ отчасти рожденных в низших слоях общества... высшее образование бесполезно‚ составляя лишнюю роскошь и выводя их из круга первобытного состояния‚ без выгоды для них и для государства". Николай I предлагал чиновникам "сообразить‚ нет ли способов затруднить доступ в гимназии для разночинцев?" – и повелел повысить для этого плату за обучение, ограничив количество студентов в каждом университете до трехсот. Основная масса населения страны была малограмотной или вообще неграмотной‚ но правительство заботилось не о них‚ а о насаждении светского образования среди грамотных евреев – для обращения их в православие.
К тому времени в общих начальных школах‚ гимназиях и в российских университетах практически не было евреев. Первый еврей-студент появился в Московском университете в 1840 году: это был Леон Мандельштам‚ который впоследствии перевел Тору на русский язык. Но в черте оседлости уже существовало несколько еврейских школ для мальчиков и девочек – в Варшаве‚ Одессе‚ Вильно‚ Умани, Кишиневе и Риге‚ где преподавали русский язык и общеобразовательные предметы. В одесской школе обучались четыреста учеников‚ открыли женское отделение на триста девушек‚ а из Риги правительственный ревизор докладывал в Петербург: "Еврейская школа в Риге‚ так недавно возникшая под управлением опытного‚ благонамеренного и основательного ученого директора Лилиенталя‚ уже успела развиться и находится в цветущем состоянии. Удовольствием считаю свидетельствовать об изумительных там успехах в географии‚ истории‚ грамматике немецкой‚ арифметике и даже в русском языке".
Властям нужен был "благонамеренный" еврей для насаждения просвещения среди еврейского населения‚ и для этой цели использовали директора рижской школы Макса Лилиенталя‚ выпускника немецкого университета‚ сторонника эмансипации евреев и религиозной реформы. Его отправили в западные губернии‚ чтобы познакомить еврейские общины с "благими намерениями правительства"‚ но в Вильно Лилиенталя встретили настороженно и сразу спросили: "Какую вы можете дать гарантию‚ что не будет посягательства на нашу религию?" На это Лилиенталь ответил: "Родившись в России‚ вы‚ разумеется‚ лучше меня знаете‚ что невозможно представить вам какую-либо гарантию. Воля государя неограничена и поставлена выше всего; он может сегодня взять обратно то‚ что обещал вчера‚ – так могу ли я‚ бедный чужестранец‚ давать вам какое-либо ручательство?" Красноречием и угрозами Лилиенталь убедил виленских евреев, что лучше принять участие в этом деле‚ нежели отдать всё на откуп правительству‚ – и из Вильно поехал в Минск.
Там его встретили враждебно. Толпа на улице ругала и оскорбляла его. “Зачем ты‚ губитель еврейства‚ явился сюда? – кричали ему. – Чтобы развратить наших детей‚ нашу молодежь?!" Озлобление против Лилиенталя было так велико‚ что его распространяли и на людей‚ с которыми Лилиенталь случайно заговаривал на улице. Однажды он остановил уважаемого старика-учителя и спросил его‚ как пройти в нужное ему место. “Менее чем через час‚ – вспоминал современник‚ – по городу стало кружить известие‚ что такой-то простоял на улице с "безбожным доктором" битых два часа‚ обнимался с ним‚ целовался и потом укатил вместе с ним к губернатору – делать доносы на евреев‚ еврейскую религию и так далее. Стало быть‚ он с ним – старые друзья-приятели. Стало быть‚ он и вызвал его из еретической Неметчины в наш город на погибель Израиля и его святого учения".
Но были в Минске и серьезные возражения: "Пока государь не предоставит еврею гражданских прав‚ – говорили руководители общины‚ – образование будет для него одним только несчастьем. Необразованный еврей не гнушается унизительным заработком посредника или старьевщика; и он‚ и его многолюдная семья довольствуются скудным достатком. Но образованный и просвещенный еврей‚ безо всяких прав в государстве‚ может отпасть от своей веры из-за горького чувства неудовлетворенности‚ – а к этому честный еврейский отец ни в коем случае не станет готовить своих детей". Лилиенталь хорошо это понимал и предложил правительству‚ чтобы выпускникам казенных училищ пообещали право повсеместного жительства – "хотя бы в перспективе". На этой его просьбе министр просвещения кратко пометил: "Невозможно".
Ездил Лилиенталь и по югу России‚ побывал в Одессе‚ Кишиневе‚ Бердичеве‚ и малочисленные сторонники светского образования встречали его с энтузиазмом‚ слагали в честь создателей школьной реформы оды и дифирамбы. “Маскилим" просили Лилиенталя зачислить их в учителя и даже жаловались на него за то‚ что он хотел пригласить специалистов из-за границы. “Наша земля не оскудела знанием‚ – писали они в Петербург. – Государству нечего искать ученых людей на стороне. Пусть оно кликнет клич у себя дома‚ и учителя явятся".
Но у "маскилим" не было в обществе практически никакого влияния. Всякая очередная реформа правительства возбуждала у еврейского населения недоверие‚ опасение и желание оградить от нападок свою веру. В тот самый момент высочайшей резолюцией – неожиданно и врасплох – повелели выселить всех евреев из пятидесятиверстной полосы на границе с Пруссией и Австрией. Тысячи семейств в одно мгновение были обречены на разорение и скитания‚ – так могли ли их единоверцы усматривать в очередных планах правительства заботу о благе малого народа? Будущую школьную реформу отождествили с рекрутской повинностью: в одном случае забирали в армию‚ в другом – в казенные училища. Не помогали никакие уговоры и заверения Лилиенталя‚ и евреи встретили вновь созданные училища безо всякого энтузиазма и доверия.
В ноябре 1844 года Николай I подписал два документа: гласный "Указ о просвещении еврейского юношества" и секретную инструкцию. Указ повелевал учредить казенные еврейские училища для начального образования детей‚ а также два раввинских училища в Вильно и Житомире для подготовки раввинов и учителей. Секретная инструкция указывала‚ что смотрителями училищ могут быть лишь христиане‚ "раввинское познание" не должно входить в учебные программы и следует изыскивать пути для постепенного закрытия хедеров и иешив. Средства на содержание новых училищ поступали со вновь введенного свечного сбора – сбора с "шабашных свечей"‚ зажигаемых при наступлении субботы и праздников. Общую сумму свечного сбора со всех общин установили в двести тридцать тысяч рублей и особо отметили‚ что "под названием шабашных свечей разумеются не только обыкновенные... свечи‚ но и лампы‚ и всякого рода светильники‚ без различия сожигаемого в них материала".
С 1847 года стали открываться казенные еврейские училища‚ и их появление встретили в общинах всеобщими постами и молитвами. Современник писал: об этих училищах "ходили разные слухи‚ пугавшие как родителей‚ так и детей. Родители знали‚ что в школах сидят без шапок и Тору объясняют по-немецки. Детям рассказывали‚ что там наказывают так: учеников привязывают головой и ногами к скамейке‚ а сечет их солдат... Но как ни толковали‚ как ни возмущались‚ а от нового указа нельзя было уйти‚ и в общине решили отдать в казенную школу‚ как жертву Молоху‚ десять-пятнадцать мальчиков из беднейших семей..." Это подтверждали и чиновники в официальных отчетах: "Евреи в высшей степени неохотно посылают детей в эти училища‚ предпочитая поверять их меламедам. Посещают же училища дети совершенно бедных евреев‚ лучше сказать – нищих‚ да и те часто ходят туда только по найму богатых евреев‚ чтобы нельзя было обвинить тех в упорном противодействии мерам правительства".
Училища содержались на еврейские деньги‚ а смотрители-христиане – грубые порой и невежественные – обзывали учеников "паршивыми жиденятами". “Смотрители самым добросовестным образом трудились над тем‚ чтобы еврейские дети боялись училища хуже чумы... – писал современник. – Эти люди без всякого образования‚ без всякой человечности‚ смотрели на еврейские училища‚ как на дойную корову‚ а на своих учеников и еврейских преподавателей‚ как на презренных тварей". В казенных училищах еврейские предметы преподавали в "антиталмудическом духе"‚ и это не способствовало популярности новых школ. Более половины учеников отсутствовали на уроках: откупались деньгами‚ нанимали специальных людей‚ чтобы они сидели в классе‚ любыми путями старались оградить детей от нежелательного влияния‚ а смотрители училищ посылали в Петербург фиктивные отчеты с завышенными цифрами посещаемости. Правительственный ревизор писал: "Как и следовало ожидать‚ школы пошли неуспешно... Как вверит религиозный еврей свое дитя учреждению‚ начальник которого – христианин и который преследует Бог весть какие планы?"
Со временем и "маскилим" стали возмущаться порядками в казенных училищах. “Наш народ – не дикая орда‚ в которой нужно распространять первые начала грамотности и письменности‚ – писали в еврейской газете. – Это народ‚ в жизнь которого проникают – уже тысячелетия – школа и учение‚ ученость и литература как непременные ее части". Даже Макс Лилиенталь разочаровался в новой системе образования. Он знал слишком много о планах и намерениях правительства; возможно‚ опасался обычным путем подать в отставку и потому‚ как говорили‚ тайно бежал из России. “Лживы те мотивы‚ – писал он из Америки‚ – которые выдвигают перед общественным мнением Европы‚ оправдывая суровые мероприятия неисправимостью евреев... Евреи должны поклоняться греческому кресту‚ – тогда царь будет удовлетворен‚ независимо от того‚ дурны эти выкресты или хороши... Мы обязаны поведать свету‚ что зло крылось не в воле наших собратьев‚ а в яростном прозелитизме" – то есть в желании властей обратить евреев в христианство.
Получив светское образование‚ выпускники казенных и раввинских училищ не могли вырваться из черты оседлости‚ а потому более остальных ощущали свое бесправие и унижение. “Между ними и их родителями‚ – писали в еврейской газете‚ – между ними и прежним образом жизни будет лежать пропасть. Школа их переродила‚ а раз они ее покидают‚ перед ними должна появиться возможность применения своих сил‚ возможность снискания для себя пропитания. Иначе это означало бы – превращать бессознательных несчастливцев в сознательных". Общины не желали принимать раввинов – выпускников раввинских училищ‚ которые были недостаточно подготовлены и пренебрегали порой традиционными обычаями и религиозными заповедями. Выпускник училища‚ приезжая в какой-либо городок‚ чтобы стать там учителем‚ выделялся среди своих единоверцев костюмом‚ манерами‚ образом жизни. Для них он был "эпикойресом" – еретиком‚ нарушителем вековых традиций‚ с которым не желали иметь ничего общего.
Но и для местного христианского общества этот учитель оставался тем же "презренным жидом"‚ как и прочие евреи‚ хотя он носил уже форменный мундир. В городе Каменец-Подольском жена смотрителя еврейского училища глубоко оскорбилась‚ когда на званом приеме столкнулась с учителем-"жидком"‚ сослуживцем мужа‚ потому что благородной даме – заявила она во всеуслышание – неприлично даже смотреть на этого человека. Светское образование неумолимо вело еврея к одиночеству и изоляции‚ которые он болезненно переносил. Тот самый учитель из Каменец-Подольского‚ отталкиваемыйединоверцами и презираемый чужими‚ заболел душевным расстройством и покончил жизнь самоубийством. Не случайно оплакивал еврейский поэт судьбу единоверца – в таких непритязательных стихах: "Зачем же чувства для еврея‚ И пыл страстей ему на что? К тому ль‚ чтоб понял он скорее‚ Как ненавидят все его?!."
3
В 1836 году правительство приняло неожиданное решение: заселить евреями пустующие земли Сибири‚ чтобы создать там сельскохозяйственные колонии. Об этом оповестили все еврейские общины‚ и сразу же нашлись желающие переселиться. Жизнь "взаперти" в черте оседлости была невыносимой‚ из года в год власти допекали очередными ограничениями; стало известно‚ что евреев-колонистов освобождали на пятьдесят лет от рекрутского набора‚ – а какие родители не отправились бы даже на край света‚ чтобы спасти своих детей от двадцатипятилетней службы в армии?
Не осталось практически ни одного города в западном крае‚ откуда евреи не просились бы в Сибирь. Из Вильно готовы были немедленно отправиться в путь двести восемьдесят шесть нищих‚ многодетных семейств; из Гродно – сорок пять семейств‚ из Витебска – сто тридцать девять‚ из Митавы –пятьдесят. Кагалы задерживали их отправку‚ чтобы дотянуть до очередного воинского набора и сдать в рекруты детей из этих неимущих семейств‚ – и потому самые энергичные‚ а порой и самые отчаявшиеся‚ бросали всё и пешком шли в Сибирь. Переселенцы объявились неожиданно в Тамбове – к изумлению местных жителей: голодные‚ больные, в лохмотьях. Об их появлении докладывали из Пензы и Владимира‚ они прошли через Казань‚ застряли на зиму в Симбирске. Никто не знал‚ что ждет их впереди – какой климат‚ какие условия жизни‚ но это никого не останавливало. Сибирь была в тот момент избавлением от кошмарного настоящего и зыбкой надеждой на будущее.
Волна переселенцев нарастала. Министр финансов просил Николая I выделить для них дополнительные участки земли‚ нонеожиданно для всех император начертал такую резолюцию: "Переселение евреев в Сибирь – приостановить". А затем последовало постановление правительства – без разъяснения причин: "Поселение евреев в Сибири решительно и навсегда прекратить... Партии евреев‚ кои... находятся в пути‚ обратить в Херсонскую губернию для водворения в тамошних еврейских колониях". Стали ловить переселенцев по всем трактам и по этапу направлять в Новороссию‚ и лишь малому их количеству удалось добраться до выделенных земель за Омском. Их тоже хотели отправить обратно‚ но император счел "несправедливым вновь переводить евреев"‚ и этой малой группе разрешили поселиться в Сибири.
В скором времени более двух тысяч новых семей оказались в Новороссийском крае‚ а тысячи других‚ уже распродавших свое имущество‚ собирались в путь из местечек и городов Белоруссии и Курляндии. И опять местные власти оказались неподготовленными к их переселению. Путь был долог‚ труден и непривычен; переселенцы жаловались на произвол чиновников‚ которые недодавали деньги на еду и грубо с ними обращались; старики и больные отставали по дороге и умирали‚ не добравшись до Новороссии. “Люди сии‚ – докладывали в Петербург‚ – не имея необходимой теплой одежды и способов пропитания‚ не могут продолжать далее пути. Многие из них заболели‚ некоторые умерли‚ а оставшиеся питаются подаянием". Но и в колониях не были готовы к их приему. Новоприбывших поселили у старожилов‚ до пятнадцати человек в маленьком доме‚ и сразу вспыхнули эпидемии. Тиф‚ дизентерия и "простудная горячка" за одну зиму унесли пятьсот пятьдесят человек‚ и половину из них составили старожилы. Новоприбывшим выдавали пайки‚ чтобы они могли продержаться первое время‚ но делали это с постоянными опозданиями и бюрократическими проволочками. Очень долго обсуждали‚ к примеру‚ можно ли в паек включать крупу; по этому поводу даже запрашивали Петербург‚ и в архивах сохранилось особое дело "О том‚ должно ли отпускать на продовольствие еврейским колонистам к муке еще и крупу". А когда всё же решили‚ что крупу "должно отпускать"‚ правительственный ревизор отметил в отчете‚ что выдаваемая колонистам крупа совершенно протухла и не годится в пищу.
В 1844 году правительство выпустило указ об уничтожении кагалов. Фактически это был конец общинной автономии еврейского населения: все дела передавали в ведение полицейских учреждений‚ городских дум и ратуш‚ и выборного кагального управления больше не существовало. Но правительство не желало отменять специальные еврейские налоги и особую форму рекрутской повинности‚ и для этой цели сохранили ответственных за рекрутский набор и сборщиков податей‚ которых назначала община. Средства с коробочного сбора подпадали теперь под контроль местных властей‚ и община не могла уже распоряжаться ими по своему усмотрению. Из этих сумм первым делом покрывали долги по государственным налогам‚ брали на содержание казенных училищ‚ на поощрение земледелия‚ и лишь остатки шли на нужды общины.
Затем подошла очередь "разбора" – самой‚ пожалуй‚ жестокой меры воздействия. Евреев России решили разделить на два разряда – "полезных" и "бесполезных". “Бесполезные" обязаны были в короткий срок обратиться к занятиям земледельца или ремесленника‚ иначе против них обещали применить самые жестокие репрессивные меры. Насильственный способ "обращения к полезному труду" вызвал возражения даже среди высших сановников. Новороссийский генерал-губернатор называл эту меру "кровавой операцией над целым классом людей"‚ которые будут обречены на гибель безо всякой пользы для страны. Он писал в Петербург: "Самое название "бесполезных" для нескольких сотен тысяч людей‚ по воле Всевышнего издревле живущих в империи‚ и круто и несправедливо... Многочисленные торговцы считаются бесполезными и‚ следовательно‚ вредными‚ тогда как они мелкими‚ хотя и оклеветанными промыслами помогают с одной стороны промышленности сельской‚ а с другой – торговой". Но возражения не помогли‚ не помогли и просьбы Государственного Совета об отсрочке‚ и в ноябре 1851 года Николай I утвердил "Временные правила о разборе евреев".
По этим правилам всё еврейское население разделили на пять разрядов: купцы‚ цеховые ремесленники‚ земледельцы‚ "мещане оседлые", "владевшие недвижимостью, приносящей доход", а также "мещане неоседлые". “Бесполезными" были признаны "мещане неоседлые"; в этот разряд попало большинство еврейского населения черты оседлости, не владевшего недвижимой собственностью: мелкие торговцы‚ приказчики‚ извозчики‚ канторы‚ резники‚ меламеды‚ синагогальные служители‚ посредники‚ чернорабочие и лица без определенных занятий. Даже многие ремесленники попали в эту категорию‚ потому что не состояли в ремесленных цехах и не имели свидетельств о знании ремесла. “Для обуздания тунеядства" правительство готовило против "бесполезных" особые полицейские меры: собирались выселять их в города‚ а это привело бы к окончательному разорению; намеревались ограничивать их передвижение‚ а это не дало бы возможности заработать на стороне; предполагали брать с общин за счет "бесполезных" втрое больше рекрутов‚ чем с остального населения (император требовал впятеро больше)‚ а это лишило бы семьи молодых и здоровых работников. Несколько лет подряд закон о "разборе" пугал сотни тысяч людей‚ но затем началась Крымская война‚ когда было уже не до евреев‚ и этот закон остался на бумаге.
В марте 1846 года в Петербург приехал из Англии Мозес (Моше) Монтефиоре‚ баронет‚ верховный судья Лондона‚ знаменитый на весь мир защитник угнетенных евреев. Незадолго до этого ему удалось спасти от казни евреев Дамаска‚ снять с них обвинение в ритуальном убийстве‚ и теперь он приехал в Россию‚ обеспокоенный положением единоверцев. С собой у него было рекомендательное письмо от английской королевы‚ и в Петербурге его приняли с исключительными почестями. Он беседовал с министрами и лично с Николаем I и писал в Лондон‚ что император принял его "очень благосклонно и терпеливо выслушал все доводы". Николай I посоветовал Монтефиоре объехать край с еврейским населением и представить затем свои замечания и предложения. Монтефиоре пробыл в Петербурге две недели‚ молился с солдатами-евреями в маленькой солдатской молельне‚ а затем отправился в обратный путь. Он посетил Вильно‚ Варшаву и другие города черты оседлости‚ и повсюду евреи оказывали ему восторженный прием. Его называли "Божьим посланником"; раввины и самые уважаемые люди выходили ему навстречу; отпечатали в огромном количестве портреты Монтефиоре и сопровождавшей его жены‚ которые затем – на протяжении десятков лет – висели в домах у евреев.
Паулина Венгерова писала в "Воспоминаниях бабушки": Монтефиоре въехал в Вильно "среди целого моря человеческих голов‚ над которым высилась коляска... – толпа‚ казалось‚ вносила дорогих гостей на своих плечах. Полиция не могла остановить стихийного движения. В городе все улицы были запружены народом‚ скопившимся даже на крышах. Торговые люди забыли про дела‚ ремесленники покинули мастерские... Монтефиоре осаждали толпы просителей‚ и он роздал бедным за несколько дней своего пребывания огромные суммы денег... Приходили к нему из окрестностей Вильно и бедные евреи‚ которым грозило выселение из деревень. Они плакали‚ рассказывая о надвигающихся бедствиях‚ и Монтефиоре отнесся к ним с глубоким сочувствием‚ разделяя их горе‚ обещая употребить все свои силы‚ чтобы предотвратить несчастье".
Местное начальство также выказывало гостю из Англии свое уважение. “Монтефиоре с женой отправились в собственной коляске‚ украшенной гербом с надписью "Иерусалим"‚ на званый банкет к генерал-губернатору‚ – вспоминала Венгерова. – В мощной и видной фигуре сэра Мозеса Монтефиоре‚ одетого в красный‚ расшитый золотом мундир английского шерифа‚ со шпагой‚ украшенной брильянтами‚ в шляпе со страусовыми перьями‚ трудно было узнать скромного благочестивого старого господина в простом черном сюртуке‚ который так ревностно молился накануне в синагоге... Монтефиоре и его жену обступили густой толпой‚ так что генерал-губернатору пришлось сдерживать своих приглашенных и потребовать от них более почтительного отношения к иностранному гостю. “Помните‚ – объяснял он им‚ – что этот господин пользуется расположением английского двора и имеет влияние даже в политике". Некий польский граф обратил внимание общества на драгоценности‚ которые носила леди Монтефиоре‚ и утверждал‚ что каждая из ее серег дороже стоит‚ чем все поместья многих магнатов. Были в обществе и люди‚ раздосадованные вниманием‚ которое выказывали "приезжему еврею"‚ и они не скрывали своего неудовольствия".
Из Лондона Монтефиоре прислал в Петербург свои записки о положении российских евреев и способах оказания им необходимой помощи. Не евреи должны добиваться равных прав своим "добрым поведением"‚ писал он‚ но власти обязаны предоставить им эти права‚ без которых никакой народ не сможет достичь преуспеяния. Только от равноправного гражданина можно требовать исполнения обязанностей‚ налагаемых обществом‚ и потому Монтефиоре просил предоставить евреям "равноправие со всеми прочими подданными". Николай I прочитал его записки и просил передать "сиру Монтефиоре‚ что доколе в нравах евреев не произойдет желаемого преобразования‚ нельзя вдруг уничтожить поставленных противу евреев остережений и изъятий..." Император признал‚ однако‚ что в этих записках "есть замечания справедливые... Но когда Монтефиоре говорит о попытке сравнения прав евреев с христианами‚ то это допустить не можно‚ и я на свой век этого не допущу".
ЧИТАТЬ:
"КНИГА ВРЕМЁН И СОБЫТИЙ.
В 6-ти томах