«Не быть? – Не может быть!»
Александр Пэнн (1906-1972)
Добраться до Эрец-Исраэль, где говорят, учат говорить и даже требуют говорить на иврите, и продолжать писать по-русски? Строить собственное отечество и не знать собственного языка? В 20-30-е годы ХХ века такое было непредставимо. Но оказавшись в стране в возрасте двадцати одного года (1927), будущий израильский поэт Александр Пэнн, прилежно и упорно изучая язык предков, сначала как бы «в стол», хотя тогда, думается, и выражения такого еще не существовало, писал и на русском языке, а позднее и сам себя переводил на русский:
…Не быть? – Не может быть!
Взлететь я должен невесомой массой,
С красавицей Офелией испить
Глоток зари на Марсе.
Не быть – не может быть!..
Без глаз моих потухнут свет и грозы.
Как идолов, пришла пора
разбить, Шекспир, твои вопросы.
Не быть – не может быть!
(«Лейлот бли гаг» – букв. «Ночи без крыши», 1965,
в русском переводе «Ночи под небом» (1985)[1].
Сказать, что доизраильская жизнь Александра Пэнна (1906-1972) фантастична – ничего не сказать, но и вторая часть жизни полна и вопросов и загадок. Через два года после приезда в страну он начал печататься на иврите, и очень скоро приобрел популярность не только как лирический поэт, но и, что главное, мастер слова, и этот феномен не мог не удивлять. В речи же акцент оставался всегда. Когда слышишь его голос (в записи, разумеется), не представляет труда уловить то особое произношение, которым отличались встреченные нами на земле Израиля старожилы, изучавшие иврит еще в России, Бессарабии, Украине, Прибалтике. К счастью, сохранились голоса артистов – ветеранов театра «Габимы» – Ровиной, Мескина, Роденского, Финкеля… Поэтому думается, что основы иврита Пэнн все-таки получил в отрочестве, еще от отца, иногда сам говорил об этом, но чаще «не признавался»…
Александр Пэнн
Итак, биография Александра Пэнна. Она казалась удивительной, напоминала легенду, местами трагическую, но и будившую воображение, и люди внимали рассказам, которые в передаче обрастали новыми деталями...
Поэт Александр Пэнн – внук шведского графа? Кто-то в «маленьком Тель-Авиве» усомнится, когда и усмехнется, но кто-то и поверит, что в час дня Пэнн проскакал на коне по улице Алленби, когда в тот же час его видели на сеансе в кинотеатре «Эден». Где же он оставил коня?..
История Пэнна описана многократно, тем не менее, невозможно совсем уж обойтись без нее, как невозможно и претендовать на точность рассказов.
Биография первая. Наш герой родился в Нижнеколымске, на берегу Северного Ледовитого океана, 14 февраля 1906 г. (иногда он говорил – в 1902-м), а по уточненным его биографом, профессором Хагит Гальперин, данным появилась новая цифра – 1905… Х. Гальперин издала две книги о жизни и творчестве поэта («Звездопад», 1989, «Цвет жизни» 2007), и ее исследования сегодня – самый обширный источник сведений о Пэнне. Но не единственный. Есть поздние интервью с самим поэтом, где про шведского графа уже нет речи, а с некоторыми людьми, знавшими его лично, и даже с родственниками мне самой довелось разговаривать… Наконец, его рукописи, книги. Однако вернемся в романтическое, особенно, когда оно давным-давно позади, детство…
До семи лет мальчик жил с дедом – шведом по имени Йенсен в яранге, среди льдов и снегов. Другого же деда звали Ицхак. И он, и его сын Йосéф, отец поэта, знали идиш, иврит и русский. Йосеф стал раввином, но отошёл от религии и поехал учиться в Вену. Жил на Кавказе, в Пятигорске, затем в Москве. Умер он через год после отъезда сына Шурки (или Саньки) в тогдашнюю Палестину, в 1928 году. Шведский граф – океанолог, охотник за медведями и рыбак, когда-то и как-то очутившийся на берегах Ледовитого океана. Его дочь, мать поэта, была субботницей[2], изучала медицину в Вене, где и познакомилась с отцом поэта, Йосефом. Родила Александра на седьмом месяце во время пребывания у своего отца в гостях, а через некоторое время умерла от воспаления лёгких (есть варианты). И вот, когда мальчику исполнилось семь лет, а старшая дочь Пэнна, Зрубавела, говорила, что десять, дед Йенсен погиб в объятиях белого медведя. В современном словаре понятие «объятие» формулируется так: «движение или положение рук, охватывающих кого-нибудь для ласки». Неужели опытный охотник Йенсен рассчитывал на медвежью ласку? Забыл, что у зверя не руки, а лапы? Но перед смертью сумел все-таки записать внуку адрес его отца…
Упоминал Пэнн и имя своего дяди Григория, «Джорджа», который отправился в Америку, а Артур Пэнн (режиссер фильма «Бони и Клайд»), мол, его сын… Но Артур родство отрицал, хотя соглашался, что его родители – тоже из России…
После смерти деда Санька стал беспризорником. Но как мальчишка в 7 или даже в 10 лет выжил - один, во льдах и снежных сугробах, в тундре и тайге?
Заглянем в электронный сетевой «переводчик». Даже сегодня с русского на иврит эти слова «переводятся» как тундра и почему-то «а-тайга», как на абхазском… А что не расставалась с мальчиком большая и преданная собака, сенбернар, согревало сердце слушателей, про собачью верность каждый знает.
Стихи он начал писать рано. Сочинял, в основном, блатные песни, беспризорники знали их наизусть. В своём романе «Санька-жид» Пэнн рассказывает, что встреча с отцом была очень драматичной и оказалась решающей в его творческой судьбе. По рассказу младшей сестры поэта Лены (у него были еще сводные сестры и братья – мать поэта была второй женой Йосефа), однажды открылась дверь, и на пороге стоял подросток лет 14, высокий и худой. Отец сидел спиной к двери и что-то писал. Повернувшись, он поднял голову, и они молча смотрели друг на друга, пока отец не сказал: «Иди сюда, Шурка». (В первой книге Хагит Гальперин «Звездопад», из которой я привожу этот рассказ, слова «Иди сюда, Шурка» записаны ивритскими буквами)... Отец узнал, поверил и принял. Шурка стоял в позе боевого петуха-задиры... Сестра запомнила еще, что оба они, «очень сдержанные, замкнутые, стояли, обнявшись, и гладили друг друга».
В Москве, в 14 лет, Александру Пэнну сделали обрезание. Пэнн говорил об отце с неизменным уважением и любовью, считая, что отец понял душу бесприютного подростка, прожившего своё детство сиротой, дерзкого и своевольного, кравшего еду, где только мог, и даже пырнувшего ножом кого-то старше себя, который хотел украсть хлеб у него самого... Отец сумел направить ум и способности мальчика по нужному руслу, влюбил его в литературу – Некрасов и Лермонтов стали его неразлучными собеседниками. Сочиняя сам, он раньше не догадывался, что существуют на свете настоящие, всамделишные поэты.
Стихи Александра Пэнна читают Хана Ровина и сам поэт. Пластинка
Формально он учился мало...
Из Краткой евр. энциклопедии: «В 1920 г. поселился в Москве, окончил среднюю школу, учился в ГИСе (Государственный институт слова), посещал Государственный техникум кинематографии». Добавим, что посещал лекции по стихосложению поэта-символиста Ивана Рукавишникова, тогда (1921) профессора знаменитого Брюсовского художественно-литературного института, и через него вышел на других поэтов. Есенину понравилось стихотворение Пэнна «Бездомный», и его опубликовали в «Крестьянской Ниве». Взрослели рано, и в 16 лет он считал себя, да и был взрослым. По приглашению Есенина он участвует в литературном вечере-дуэли футуристов и имажинистов. Пэнн был как раз в группе имажинистов – с Мариенгофом, Орешиным, кем-то еще и, конечно, Есениным, хотя в почти часовом радио-интервью (1969) признавался, что даже смысла слова «имажинист» тогда не знал... Футуристов же представляли тоже четверо: Маяковский, Каменский, Асеев и Кручёных. Пэнн прочитал своего «Бездомного» и еще два стихотворения и ушел со сцены. А за кулисами к нему подошел Маяковский и, положив руку на плечо Пэнна, произнес: «Идемте к нам мясо кушать – вам не на сене лежать!». Пэнн объясняет, что это игра слов – «на сене – есенин». И добавляет: «О, язык у Маяковского был острый, он мог одной фразой убить человека! Таким было наше знакомство. И тогда я стал читать его много и внимательно. Потом мы начали встречаться. Он был старше меня на 13 лет (значит, сам Пэнн все-таки считал годом своего рождения 1906, ведь Маяковский родился в 1893! – Ш.Ш.). Я уважал эту силу, эту мощь, то новое, что он внес в поэзию». Влюбившись раз и навсегда в Маяковского, называя его «борцом, учителем и главпоэтом», Пэнн, как настоящий отличник, принял на себя завет классика: «чтоб тысячами рождались мои ученики трубить с площадей анафему!».
Пэнн – боксер в московском клубе «Маккаби», 1925
Новый виток жизни: став заниматься боксом в спортивной секции «Маккаби», Пэнн сходится в Москве с еврейской сионистской молодежью. В 1926 году, когда сионистские организации уже не могли существовать легально, Пэнн вместе с другими был арестован за антисоветскую деятельность...
Что правда, что легенда? Где кончается одно и начинается другое?
К величайшему удивлению, еще в начале 1990-х я нашла Александра Пэнна на трёх фотографиях в группе сионистов, сосланных в Туркменистан, в Ашхабад (в скобках написано – «бывший город Полторацк»). Почему-то за три года до кончины Пэнн скажет, что сослали его в Узбекистан, но это было после операции… Перепутал или ему уже было все равно?..
Среди других ссыльных всех выше, всех красивее – еврейский лорд Байрон – так его будут называть в Тель-Авиве. Под фотографиями, собранными в книге Арье Ценципера (Рафаэли) «В борьбе за избавление – книга о российском сионизме – с 1917 г. до наших дней», стоит дата – 1927 год. После этого я, пожалуй, склонна больше верить рассказам А. Пэнна о себе…
Группа ссыльных сионистов (Ашхабад, 1927).
Александр Пэнн стоит в верхнем ряду третий слева
Поэт А. Пэнн (будущий израильский «лорд Байрон») в ссылке (Ашхабад, 1927) – внизу в центре
Помогла ему, как и многим другим, милосердная Екатерина Павловна Пешкова, первая жена Горького, которая с 1922 года и до 1937-го возглавляла организацию «Помощь политическим заключенным». Пэнн почитал себя поэтом, но не считал себя сионистом. Тем не менее Пешкова четко обрисовала его будущее: «Здесь ты не сможешь печататься. Ты обвиняешься в сионизме, езжай в Палестину!» Пэнн приводит эти слова Екатерины Павловны в радио-интервью Якову Агмону в 1969 году. «Палестина так Палестина!» Умная и деятельная Пешкова обеспечила его иммиграционным сертификатом, который приходилось иногда ждать и по году, а многие его вообще не получали. И паспорт ему выправили в течение 24-х часов! Пэнн добрался до Баку, оттуда в Одессу – и 11 июня 1927 года ступил на берег Яффо. В Палестине у него был какой-то знакомый – один!
Долго ли коротко – Пэнн обошел весь Эрец-Исраэль пешком! Он говорит: от Иерусалима до Метулы. А населенный пункт Метула расположен и сегодня на самом крайнем севере, в Верхней Галилее, на границе с Ливаном. Брался Пэнн за любую работу. Будучи охранником зеленых насаждений, скакал на коне, строил, собирал цитрусовые, работал тренером по боксу… Оказавшись в Реховоте, познакомился с интересным человеком – Моше Смилянским. Кроме того, что тот был общественным деятелем, известным писателем и публицистом, являлся он и хозяином обширных плантаций с апельсиновыми рощами и виноградниками. Видимо, и Смилянский симпатизировал недавно прибывшему из России поэту и своему трудолюбивому работнику, потому что однажды пригласил его к себе на ужин в пятницу вечером, чтобы познакомить с человеком, которого Пэнн узнал по фотографиям… Да, это был знаменитый поэт Хаим-Нахман Бялик.
Определенно известно, что вскоре по пятницам, после тяжелой рабочей недели, Пэнн пешком отправлялся из Реховота в Тель-Авив в дом Бялика на улицу имени Бялика, где проводил и субботу, хотя известно было, что гостей принимают в доме только по понедельникам и четвергам. Недаром писатель и художник Амос Ариха скажет впоследствии, что из литературной братии Бялик особенно любил Шаула Черниховского и Александра Пэнна – такими красавцами должны быть поэты! Но заниматься ивритом с самим Бяликом?! Именно так – Пэнн сиживал с ним часами (говорил, что по шесть часов подряд!) каждую неделю и учил, учил и учил иврит, Танах, Талмуд... И как же тонко стал чувствовать язык! («Я почувствовал себя "внутри иврита", как дома...»)
Пройдет пять лет, и в 1933 году весь еврейский мир будет отмечать 60-летие национального еврейского поэта Бялика. К тому времени, сблизившись с другими поэтами, из другого «литературного лагеря» – с Авраамом Шлионским (с которым познакомится в том же Реховоте вскоре после встречи с Бяликом), а потом и с Натаном Альтерманом, Пэнн отдалился от Бялика. Но такой юбилей! «Я обязан Бялику очень многим!» А через год Бялика не станет. Так что хорошо, что успел написать, поздравить, поблагодарить, пусть и в свойственной ему несколько шутливой манере…
К юбилею Бялика – письмо от Пэнна, 1933
«Х.-Н.Бялику – в честь 60-летия!
Шалом!
Знаю, Вы до смерти устали от количества ("потопа") поздравлений, свалившихся на Вашу голову в эти юбилейные дни[3]. И вот когда стихли голоса почитателей, и Вы в состоянии даже различить их лица, примите, пожалуйста, и мое личное приветствие, поздравление от "гоя" в ивритской поэзии, учившегося мудреным словам по Танаху, Бялику и Равницкому (имеется в виду их "Аггада" – сборник сказаний, притч, изречений из Талмуда и Мидрашей)…
…С уважением Александр Пэнн».
Даже по ровному, аккуратному почерку и стилю письма любо-дорого видеть, в какой степени овладел ивритом Александр Пэнн. В конце страницы есть еще одна фраза… Пэнн свободно мог выпить целую бутылку вина один, и Бялику, как и всем в Тель-Авиве, это было известно, а тут он застенчиво просит учителя выпить от его имени рюмочку (для точности: «маленький стаканчик») за свое здоровье! Трогательно!
В сохранившихся фрагментах со съемок несостоявшегося фильма о безработном, Пэнн и сам играл под Маяковского. А ведь похож! Пэнн был артистичен и мог бы недурно смотреться на экране. Свидетельство тому и фотография с пуримского карнавала в Тель-Авиве, где Пэнн с другом изображают озорных парней, «хулиганов и бездельников»…
В ролях «хулиганов и бездельников» на пуримском карнавале А. Пэнн и его друг Б. Табачник, 1933
Мы иногда забываем, что Пэнн прожил все-таки при власти большевиков около десяти лет. Он не просто усвоил уроки советских поэтов и, в первую очередь, самого любимого – Маяковского, но и продолжал интересоваться всем, что происходит на бывшей родине. Удивляться ли этому сегодня?
Асеев говорил:
Мы правим правды праздник
Над праздностью богатых...
Сельвинский:
Поэзия! Ты – служба крови!
Так перелей себя в других
Во имя жизни и здоровья
Твоих сограждан дорогих.
Маяковский:
«Надо разбить вдребезги сказку
об аполитичном искусстве...»
Вот и Александр Пэнн – в том же духе:
Что мне с того
Что в небе бог царит,
Несясь, как с торбой,
С заповедным раем,
Когда во мне
Бунтарский дух горит...
Лирика Пэнна, вначале утонченная, интимная, постепенно уступала место плакатно-рупорной рифмованной публицистике. Идея, мечта, надежда построить лучший мир – заманчивая во все века, а в годы «торжества социализма» и уж, по крайней мере, до развенчания культа Сталина, владела не только советскими поэтами, но и Брехтом, и Элюаром, и Габриэлем Гарсиа Маркесом...
Искусство – материя тонкая, она так легко пропитывается политикой.
И еврейские поэты, что в России, что в Израиле, считали, что их долг – принять факел поэтов-борцов за светлое будущее коммунизма, и понести его дальше...
Счастье Александра Пэнна, что он дожил до наших дней, успел разобраться с самим собой, и разочароваться, и вернуться к лирике, ибо был лирическим поэтом, говоря словами Асеева, «по складу своей души, по самой строчечной сути». В том позднем интервью, которое у меня почти полностью законспектировано, Пэнн это произносит.
Сначала страна показалась чужой и он чувствовал себя чужим:
Ах, родина, взгляни,
Ведь я – твой новый сын,
Пришедший так недавно издалёка...
Но очень скоро Пэнн полюбил и эту землю и ее историю. Из интервью: «Для многих это вторая родина, но ты живешь как часть целого, часть этой природы, и она становится твоей родиной, для меня – единственной!»
Случилось так, что почти год я посещала курс по современной литературе на иврите при Союзе писателей, который вел поэт Шломо Тэнэ. На первом же занятии он произнес неожиданную метафору: дерево позволяет нам видеть свои ветки и листья, корни же прячет. Так и наш поэт Александр Пэнн – не слишком открывался, не все грани переступал. Вот мои ветки и листья, – как бы говорил он, – но не корни… Именно Шломо Тэнэ помог мне познакомиться с той частью рукописей Александра Пэнна, которые были на русском языке в архиве «Гинзах», находившемся, если я не путаю, в том же здании, где проходили наши занятия. Некоторые из рукописей мне пересняли. Помню тогдашнее (начало 1990-х) счастливое переживание: просто видеть эти рукописи – красивый почерк и тексты на русском языке уже знакомого тебе израильского поэта Александра Пэнна. Ведь совсем недавно я полагала, что он писал исключительно на иврите...
Я знаю, родина,
Пока я не у дел –
И потому в тебе я одинокий,
Что юность чистую пропел
До дна, в чужих краях далеких…
…Но ведь не мог я
На пути своем –
Манящем, искрящемся, странном –
Шажки отмеривать, как гном,
Когда рожден я великаном!
Как ветер огненный,
Мелькнув во сне,
Промчалась жизнь,
Расправив крылья…
Так виноват ли я,
Что жив во мне
Бродяжий дух прадéда Израи́ля?!
При чтении, надо признаться, радость несколько меркла – стихов много, они местами подражательны, растянуты, наивны, ну, и пафос… И все-таки, все-таки есть в них некое особое дыхание, они привлекают искренностью, чистотой, любовью…
Из поэмы «Пусть бесится гроза» (Тель-Авив, 15.12.28-3.1.29):
…Как ты красив, мой синий Ханаан
Рубцы глубоких,
Незаживших ран
Ты лечишь лаской бело-голубою...
В песках, на вид
Безмолвных и скупых,
В которых резво копошатся дети, –
Хранишь ты доблести
Побед былых
И тайны умерших тысячелетий!..
Придя к тебе,
Я точно впохыхах,
С блуждающим и искрящимся взглядом,
Забыл на миг
Бродяжий свой размах
И все, чему душа бывала рада.
Ты весь какой-то милый и простой
Струишься тихой
Болью несказанной.
Ты весь овеян дымчатой мечтой –
Заманчивой, пугливой, странной!
В вечерний час
Повеяв холодком
Узор луны повесишь на заборы.
В прозрачного тумана молоко
Окутаешь серебряные горы –
И так хорош
Твой синий, сонный лик,
Склоненный над задумчивой пустыней,
Что с уст готов сорваться крик
И кровь в блаженной жути стынет!
А в сердце бьющемся
Желание растет
С неведомым врагом сразиться,
Иль прыгнув бешено вперед
В твоем молчаньи раствориться!
Как ты красив,
Когда в тиши ночной
На чахлый куст
На камень и миндали
По капле сок – созвездий – золотой
Сочишь ты из небесной дали.
А по полям
Прозрачный цвет теней
Неслышной поступью ступает.
И мне сдается
Будто чародей
Присев на корточки гадает.
Но лишь займется алая заря
Блеснув еще
Росистыми лучами –
Твоих сынов
Мелькает пестрый ряд
С котомками за сильными плечами.
Они идут ругая и любя.
Кто с радостью,
А кто с тоской туманной.
Чтоб над песками воскресить тебя
Для новой жизни несказáнной!..
Они тебя сумеют разбудить
Терпеньем, мужеством, работой…
И я готов колена преклонить
Над каждой каплей
Пролитого пота!..
Угрозой, пулей их не запугать…
– Сноси холмы!
– Дроби гигантский камень!..
Они пришли историю ковать
Своими сильными руками!..
Процитированные стихи Александра Пэнна большинству читателей и сегодня едва ли знакомы. Среди разных рукописных текстов заинтересовали два в стихах – поэма «Пусть бесится гроза!» (24 страницы) и стихотворение «В.В. Маяковскому» (посвящается его памяти) – на 6 страницах и один, неожиданный, в прозе.
Огромные листы рукописи с визитным штемпелем иерусалимского кафе «Вена», с датой 1934 год и даже с номером телефона. В Иерусалиме тогда номера телефонов были, оказывается, четырёхзначными. И тут русский текст и изумительно красивый почерк... Проза! Аллегорическая сказка «Два горизонта». Странное сочинение, состоящее как бы из трех частей. Героев двое, они безымянны. Просто Юноша и Девушка. Он – покоряющий горы, идущий через ухабы, тонет, но остается жить, и тогда… рассылает части своего тела по свету… Девушка идет той же дорогой, но все преграды, ухабы, камни она обходит, а встречается уже не с самим Юношей, а только с его глазами, как будто повисшими в воздухе… Не Блок ли подсказал этот образ: «И перья страуса склоненные / В моем качаются мозгу. / И очи синие, бездонные / Цветут на дальнем берегу…»? Этот образ очей, цветущих в пространстве сами по себе, не мог ли стать отправной точкой для Пэнна, для его экспрессивного текста, по содержанию – фантасмагории, по стилю же - чистейший сюрреализм. В принципе эта сказка-аллегория – отражение философского спора, который Пэнн вёл с самим собой всю жизнь – что важнее: самому всё испытать или жить созерцанием и опытом других?
«Два горизонта» А. Пэнна, проза. Рукопись почти без помарок
В начале 1930-х, еще до Натана Альтермана, Пэнн стал вести постоянную колонку в первой ежедневной газете израильского рабочего движения «Давар» (левого толка), где появлялись его рифмованные опусы на темы дня. В 1934 году Пэнн опубликовал цикл политических стихов в марксистском журнале «Бэ-мифнэ» («На переломе» или «На повороте»).
В дни Бен-Гуриона быть коммунистом в Израиле считалось быть недочеловеком! Именно так выразилась одна журналистка в газете «Маарив»…
«Я критиковал то, что мне казалось неправильным или делалось неправильно. Бегин говорит, что он патриот Израиля, а я говорю, что я – Патриот Израиля, да, с большой буквы. Но меня на 15-20 лет загнали в гетто – не публиковали, не писали о моем творчестве. Это демократия? Какая же она гибкая… Человека, который творит 40 лет, которого поначалу поднимали на щит, стирают, как только узнают, что он вступил в компартию. Но я не выбирал легкой дороги, поэтому и платил дорого. А по сути я лирический поэт».
На самом деле, если уж серьезно, в компартию он вступил только в 1948 году, когда, как и весь еврейский ишув, был благодарен СССР за поддержку в создании Государства Израиль (не важно, что у «большого брата» были свои причины на это), за разрешение на поставки чехословацкого оружия… Когда Бен-Гурион еще дочитывал Декларацию о независимости, на Израиль обрушились сразу семь (7!) стран…
В 1949 году Пэнна исключили из Союза писателей Израиля. Но известен и такой случай: когда его поэму «Баллада о тридцати пяти», о группе бойцов, погибших в Войну за независимость в 1948 году, назвали националистической и тоже не хотели печатать. Гринберга «били» за «правизну», Пэнна – за то, что стал коммунистом. Всегда проще плыть по течению, не задевая берегов. Как щепка… В 1969 году его спрашивают: какие события в истории подействовали на него особенно сильно. Отвечает: «Ногу мне отрезали, это ужасно…», потом как бы спохватывается: «Три главных события: Шоа (Катастрофа европейского еврейства), создание государства Израиль и факт враждебных отношений между евреями и арабами».
Первый сборник стихов Пэнна должен был выйти в 1932 году, а увидел свет только в 1956-м, почти через 30 лет после приезда в страну. Лирики там мало. И все-таки сборник «Ле-óрэх а-дэрэх» («Вдоль дороги») был не просто книжечкой стихов начинающего поэта, которую можно положить в сумочку, чтобы почитать в дороге, а солидный фолиант почти в 500 страниц.
В 1959 году Пэнн побывал в Москве. В сборнике на русском языке «Сердце в пути» (М., редактор и автор предисловия Д. Самойлов, 1965) было чуть больше 160 страниц, многие стихи в собственных переводах поэта.
Израильский поэт Александр Пэнн
Второй сборник стихов Пэнна на иврите вышел сразу же после смерти поэта. Он о книге знал и очень ее ждал. Не успел. Другой поэт, Йоси Гамзу, влюблённо – не подберу точнее слова – собрал, отредактировал и издал лирические стихи А. Пэнна, далёкие от политики, не мобилизованные ни на какую службу. Эта книга как художественный альбом, у нее необычно большой формат, а на обложке, обтянутой как будто серой рогожкой, стоит факсимиле подписи поэта. Название «hая о ло hая» («Было или не было») по строке из стихотворения «Романс», который, как и многие другие стихи Пэнна, положен на музыку. Произведения поэта, ставшие песнями, звучат в эфире уже десятки лет. И не обязательно как давние записи, его поют и молодые исполнители… А через песни приходит интерес и к творчеству их авторов.
Фрагмент из стихотворения Пэнна, посвященного памяти Маяковского
Самоубийство Маяковского он воспринял просто как личную трагедию. Но скорбит и по Есенину:
Владимир Владимирыч!
Как все это странно:
В мир звездный и трезвый
И Вы унеслись.
И Вас крутоплечего
Сорви-великана,
Как гнома сломила ничтожная жизнь…
…И где этот росплеск
Мятежный, безбрежный,
Где лезвия острых
Словесных навах?
И где тот мужчина
Изысканно нежный
Шагавший, как облако
В длинных штанах?!
Всё смолкло внезапно –
И трель, и аккорды...
Верёвка и пуля, –
Повешен... Убит...
Должно быть, Ваш смех
Был ошибкою гордой –
Смеявшись, всю жизнь
Вы рыдали навзрыд!..
Русский язык его совсем не беден и достаточно звучен, выявляет в нем читателя хорошей литературы – даже в прозе его «бурлит поток, смеётся урчащим смехом», но все-таки иврит был главной его любовью, а выражение себя в стихе – на иврите – главным делом жизни. Его лирику отличают богатство лексикона, оригинальная игра слов, чистота и точность, напевность и эмоциональность.