[показать]Лев Минц
Ксива на шмон
А Вы знаете, что это значит и на каком языке?
Все, чьи бабушки разговаривали с дедушками на идиш, в попытке скрыть от внуков тему разговора, помнят удивительное сочетание слов и целых оборотов — то совершенно непонятных, то вдруг абсолютно ясных. Для этих людей выражение вроде "А банке мит варенье штейт аф а полке ин ди кладовке" не представляется ни противоестественным, ни непонятном, ни сказанным на любом другом языке, кроме идиша.
Идиш — язык рассеяния, и говорящие на нём люди всегда жили среди других народов, как правило, владели их языком, и при постоянно возникавшей необходимости вводить новые слова и понятия, заимствовали их из языка окружающего населения. И тем, кстати, ничем не отличались от других народов, дополнявших свой язык, хватая отовсюду, где можно.
Разве что столь быстро заимствовали из разных источников. Так что с течением небольшого времени разные диалекты идиша становились не очень понятными. Это, кстати, евреев особенно не беспокоило: для общения разных общин друг с другом использовался иврит, резко не принимающий иноземных заимствований.
Но идиш с его судьбой интересует нас тут лишь с одной — и гораздо менее известной стороны: как язык, не только бравший слова из других языков, но и донор, дававший им свои. Практически во всех языках Европы присутствуют слова из идиша. Частью — это так называемые "экзотизмы", то есть слова необходимые для передачи специфики описываемой среды.К примеру, слова "ребе", "хедер", "балагула". Они понятны всем, описывают только еврейскую среду и привязаны к ней, к быту местечка, черты оседлости.
Другие слова — тоже однозначно понимаемые как еврейские — могут употребляться в любом случае и не обязательно связаны с евреями и их бытом
"Мишиге", "бекицер", "халеймес", широко употребляемые на юге России и на Украине (особенно, в Одессе или Херсоне) понятны всем, и когда цыганка из-под Одессы говорит: "Вы мне эти халеймесы для киндероу не рассказывайте!", вовсе не значит, что она говорит с еврейкой или о еврее.
Мы сейчас не будем говорить о таких словах, как "аминь", "аллелуйя", "херувимы" и "серафимы". Они вошли в европейские языки из древнееврейского, но воспринимаются не более еврейскими, чем имена Мария, Михаил или — что далеко ходить за примерами — Иван.
Но есть масса слов, о происхождении которых никто и не догадывается: раньше их знали немногие — увы, представители криминального, как теперь говорят, мира. Теперь их знают все, так уж повернулась наша жизнь. "Хипеш", "шмон", "ксива", "малина", "мусор", "халява", — список можно продолжать, но для первого знакомства нам хватит разбора и этих "понятий". Занятно, что они проникли в "блатную музыку" через идиш, но все они родом из иврита.
Очевидно, те евреи, которые плотно контактировали с блатными, не доверяли непонятности идиша и употребляли уж то, что в Европе никому не понятно — иврит, но, разумеется, в ашкеназском произношении. Отсюда и фонетические особенности. Так, "ктуба" — на иврит документ (брачный), в грубом местечковом произношении может звучать, как "ксивэ". Отсюда и блатное "ксива" — "документ, бумага".
При этом слова, попадая в русский, переиначивали свой смысл. К примеру, "хипеш" восходит к глаголу "хипес", что значит "искать". Но "хипеш" — это не обыск, а шум, крик, скандал. Зато "шмон" от глагола "шмаа" — "слушать", не "допрос", как казалось бы, а, как раз, "обыск". Эти слова понятны всем, но их нерусское происхождение всё-таки заметно, (как у слов "пахан" и "бабай", попавших в ту же среду из татарского).
А вот "малина" звучит более чем по-русски. Место, где встречаются, отдыхают, пьют, где все вокруг свои — одно слово — малина! Между тем, в девичестве малина звалась "мелуна" — в точном переводе — "ночлег". Ну уж очень совпали звук и содержание! Увы, то же следует сказать и о "мусоре", который в бытность евреем был "мосер" — "шпион", "соглядатай". В обрусении этого понятия сказалась вся ненависть и презрение тёмного элемента к доблестным стражам порядка во все времена.
По пятницам в еврейских общинах раздавали пищу неимущим. Не всегда это было молоко, но название за этим вспомоществованием сохранилось "молоко" — "haляв" на иврит. В русском, где нет звука "h", получилось "х" — "халяв", а потом — "халява". Надеюсь, переводить читателю это слово не нужно.
С этим, кстати, словом связана забавная история. Среди наших людей, поселившихся в Израиле и осваивающих иврит, довольно много жизнерадостных остроумцев. Юмор их сильно напоминает одесское "Джентельмен Шоу". И они иногда развлекаются, составляя фразы на смеси недоученного иврита и не совсем забытого русского. Так родилось очень по-ближневосточному звучащее выражение "аль-hахаляууа" — "на халяву".
…Знать бы весельчакам историю родного народа и его наречий, никогда бы этому слову не вернуться в родные места.
Бекицер: нет худа без добра..
Мазлтов фар а хасэнэ!
Само слово "мазлтов!" — "поздравляю!" содержит в себе целых два слова на иврите: "мазаль" — "счастье" и "тов" — "хорошее". Вы спросите: "А что, разве счастье бывает плохим?" И я вам отвечу, что, конечно, нет ибо тогда это не счастье, а цорес. Все дело в том, что целые словосочетания на иврите становятся на идиш одним словом и приобретают, хотя и близкий, но не совсем тот смысл, как было в ближневосточном оригинале. Оттого-то единое слово "мазлтов!" следует понимать и употреблять, как "поздравляю!".
Ещё большее приключение произошло с выражением "а танганэйдендыкер там". Значит оно "райский вкус" и употребляется, как особо сильная форма выражения "цукер зис".
Должно быть настолько вкусно, чтобы навевать мысли о рае небесном. А вот он-то на иврите "ган эйден" — райский сад", а вкус "та'ам" и вместе "та'ам ган эйден". Идиш из этого сотворил одно слово "танганэйден", добавил благозвучное окончание "дыкер" (вышло что-то вроде "райскосадновкусный"), а за отсутствием отличного от иврита слова "вкус" поставил тот же "там", отчего и получилось на первый взгляд чудовищное "райскосадновкусный вкус". Не будь это идиш, языковые пуристы руки-ноги бы обломали тому, кто такие словечки употребляет!
Так вот, "танганэйдендыкер там" особо применим на "хасэнэ сиденю". "Сиденю" — слово ивритского происхождения с идишским ласковым окончанием — значит банкет. А "хасэнэ" — свадьба. И это слово знают все, даже те, кто больше ни одним (ну двумя-тремя!) словами на языке не слишком далеких предков не владеет. "Свадебное застолье" вещь в еврейской жизни столь важная, что заслуживает особого разговора. Пока же мы ограничимся тем, что нету радостней дня, чем тот, когда близкие скажут вам: "Мазлтов фар а хасэнэ!". Причем и не скажешь — для того, кто женится (выходит замуж), или для родителей.
Но все они носят свои названия в этот день и за этим столом.
Авторскими правами на материал обладает проект Jewish.ru
