«Местечковый романс» замечательного писателя Григория Кановича, живущего в Бат-Яме, только что вышел в Берлине, в престижном издательстве Aufbau-Verlag – правда, под названием «Кадиш по моему местечку». Кстати, это же издательство два года назад выпустило книгу Г.Кановича «Свечи на ветру» - и тоже под "немецким" названием «Вечная суббота».

 

[показать]

«Местечковый романс» перевела на немецкий язык Ганна-Мария Браунгардт, послесловие написала Бригитта ван Канн.

Мы сердечно поздравляем Григория Семеновича с новым «немецким ребенком» и предлагаем вниманию читателей «МЗ» любезно переданный нам писателем отрывок из первой части его «Местечкового романса».


 

... По вечерам на проспекте имени генералиссимуса Сталина за общий стол усаживались воскресшие в этих воспоминаниях обе мои бабки и оба деда, все тетки и дядья, и вместе с ними все канувшие в небытие земляки и соседи. Далёким эхом откликались их голоса, манера речи, которые с удовольствием копировала и воспроизводила неугомонная заводила и пересмешница – моя мама. Эти голоса и речи, бывало, не умолкали до самого рассвета.

Раз за разом мама умело откручивала, как ручные часы, назад время, чтобы только оказаться подальше от выстуженных аулов, разбросанных в бескрайней казахской степи, насквозь продутой рёвом голодных шакалов, от заметённого ядовитой угольной пылью Зауралья, от чужого, затаившегося Вильнюса.

«Человек жив до тех пор, пока он помнит то, чего ни при каких обстоятельствах не должен забывать», – любила повторять моя мама.
– Ты зря волнуешься. Твой любимчик сам разберётся, какая ему нужна вторая половина. – Откуда-то из дальней дали в самодеятельном актёрском исполнении мамы до меня доносятся голос деда с хрипотцой и высокий, пламенный альт бабушки Рохи, которая постоянно донимала его своими страхами и которую он всегда побаивался.
– Шлеймеле рохля. Его играючи может обвести вокруг пальца любая девка. Хорошо, если ему попадётся порядочная барышня из порядочной семьи, а не блудница, которая нас, чего доброго, ещё байстрюком наградит.  

Томясь от неизвестности, бабушка была готова устроить за Шлеймеле круглосуточную слежку, подговаривала младшего, Мотла, и старшего, Айзика, не спускать с царя Соломона глаз и, если они его застукают с какой-нибудь гульливой местечковой дивой, пусть без промедления докладывают, чтобы мать знала, за кем тот приударяет. Братья вынужденно согласились (попробуй не согласиться, Роха такую бурю поднимет!), но ябедничать и доносить на Шлеймке не стали.

Чтобы всё-таки вычислить зазнобу сына, неугомонная Роха прибегала ко всяким сыщицким ухищрениям. По субботам в синагоге она тщилась что-то выведать у своих состарившихся товарок, охочих до сплетен. Оглядывая зорким оком богомольцев и богомолок, сыщица прикидывала, у кого дочери на выданье и на какой из них мог остановить свой выбор её писаный красавец-сын. Невест в Йонаве было предостаточно: бедняжки-бесприданницы и обладательницы хорошего приданого, непоправимые дурнушки и девицы со смазливыми, но глупыми мордашками. Ни одна из них, по разумению разборчивой и требовательной Рохи, не годилась в жены её сыну. Разве что Злата – дочь мельника Менделя Вассермана, но та училась на зубного доктора то ли в Германии, то ли во Франции, приезжала в местечко только на каникулы и со здешними неотёсанными увальнями – фи! – не водилась.

Каково же было разочарование Рохи, когда она от балагулы Пейсаха, который каждого жителя Йонавы знал в лицо, наконец-то узнала, кто же эта счастливица, к которой на берег любви бегает её любимчик.

Дочь сапожника Шимона Дудака Хенка! Вот на кого Шломо – её царь Соломон – положил глаз.

– Шлеймке, я слышала, что ты уже подыскал себе пару на всю оставшуюся жизнь? Это правда? – Роха-самурай из хитроумного сыщика мгновенно превратилась в дотошного и неумолимого следователя.

Мой отец Соломон, он же Шлеймке, Шлеймеле, ни лицом, ни повадками не отличался от своего родителя. Вместо того, чтобы внятно, без увёрток ответить на её вопросы, он только губами пожевал пропахший сапожной мазью и борщом воздух. В отличие от горестного, похоронного молчания деда его отпрыск, правда, иногда сдабривал своё молчание жизнерадостной или снисходительной улыбкой. Мол, что поделаешь – среди евреев тайны долго не живут. Как ни скрывай, а тот же балагула Пейсах Шварцман или бакалейщик Хаим Луцкий о них всё равно пронюхают и объявят всему миру все секреты. Евреи на то и евреи, чтобы обо всём на белом свете узнавать раньше всех, стараться, по крайней мере, знать всегда больше, чем все иноверцы вместе взятые. Иначе на случай, не приведи Господи, погрома, как вовремя защититься от головорезов?

– Можно уже договариваться с раввином? Ставить хупу? Приглашать гостей? – язвила Роха, осыпая своего писаного красавца вопросами и перекрывая ему путь к почётному отступлению.
– Ну что ты, мама…
И весь ответ.
– Что, на этой толстушке Хенке Дудак свет клином сошёлся? Может, за ней в местечке очередь выстроились и ты боишься, что окажешься крайним?
– Хм…
– Что ты хмыкаешь? Я с тобой говорю серьезно, а ты только хмы да хмы. У тебя, что, язык в задницу утянуло?
– Утянуло, – дерзко ответил Шлеймеле, повернулся и отправился к своему работодателю – знаменитому Абраму Кисину – отрабатывать жалованье.

А Роха долго не могла прийти в себя от неслыханной дерзости и своеволия сына. У неё из головы никак не выходила эта пигалица, эта коротконожка, эта вертихвостка Хенка Дудак. Где были его глаза, когда из всех дочерей Шимона Дудака, второго сапожника в местечке – вечного конкурента Довида Кановича он выбрал именно её? Мог же годик-два повременить, пока подрастет её сестра – красавица Фейгеле. У Фейгеле уже сейчас, в шестнадцать лет, есть то, что у понаторевших в брачных союзах сводниц называется «иди сюда». А что у Хенки? И потом – кто на базаре отоваривается у первого же воза? Умные люди сначала все возы обойдут, всё осмотрят, перещупают, приценятся, а потом уж, хорошенько почесав в затылке, полезут в карман за кошельком.

– Не горюй, Роха! Жизнь всё расставит по местам и без нашего вмешательства. Выслеживай не выслеживай – того, чему суждено случиться, не миновать, – гнул своё незлобивый Довид. – Разве наши, Роха, родители поступали иначе?
– Уж если ты такой умный, может, подскажешь мне, где наши молодожёны будут жить? – пошла с козырного туза Роха. – Нас семеро в двух комнатах, у Дудака шестеро детей: четыре невесты и два жениха – Шмуле и Мотл. Допустим, Шлеймке и Хенка сыграют свадьбу. Куда мы их, Довид, положим? На чердаке? В сенях с мышами? Может, уступим им свою постель, а сами будем ночами напролёт разгуливать в обнимку под звёздами?
– Не беда. Если они действительно любят друг друга, поживут какое-то время врозь: он – у нас, на Рыбацкой, она – у толстяка Шимона, на Ковенской. Шлеймке отделится от Абрама Кисина и станет самостоятельным мастером, снимет где-нибудь квартирку…

Бабушка Роха не дала мужу договорить.
– Врозь?! Не пора ли тебе, Довид, отдать свои мозги в починку? Интересно, как же они, живя врозь, исполнят завет Господа Бога – плодиться и размножаться?
– Не волнуйся! – отрубил Довид. – Исполнят, исполнят.

Бабушка Роха ещё надеялась, что Шлеймеле передумает. Поухаживает за ней, нацелуется и бросит. Но он не передумал.

Когда мой отец впервые отважился привести мою испуганную маму на Рыбацкую улицу, чтобы познакомить с будущими свёкром и свекровью, бабушка Роха осмотрела её с головы до пят, как опытный покупатель тёлку, привезённую на продажу из глухой деревни в местечко или в уездный город, и хмуро пробормотала:
– А ты, деточка, смотришься лучше, чем я думала. Не красавица, но и не уродина.

Хенка покраснела и опустила голову.
– Как я понимаю, вы оба уже всё решили… – сказала будущая свекровь не с дружелюбной укоризной, а со скрытой угрозой. – Я хотела сказать: вы уже решили за всех нас, будете вместе жить без всякого, как водится у порядочных людей, родительского благословения. Сказали сами себе: «Мазаль тов!», обменялись кольцами, налили по бокалу вина, прокричали: «Лехаим!» и в постельку!

Довид безмолвно стоял в сторонке, держа в руке неразлучное шило, как будто с минуты на минуту собирался проткнуть им свою долголетнюю спутницу.
– Да, – твёрдо сказал жених. – Давно миновали те времена, когда в таких делах верховодили родители – брали своих детей за рога и спаривали их, как скотину.
– Хорошие были времена, – неожиданно пропела бабушка Роха. – Правда, Довид?
– Хороших времён, сколько я помню, Роха, никогда не бывает, – уклонился от ответа её осторожный муж и шилом поскреб щетину на небритой щеке. – Но во все нехорошие времена нет-нет да и попадаются отдельные приличные люди.
– Хенка хорошая, – подхватил его мысль йонавский царь Соломон, никогда не отличавшийся особой смелостью. – Она хорошая, – повторил он. – Можете быть уверены.

Похвалы и заверения сына не убедили мою неприступную бабушку. Петух на то и петух, чтобы во дворе перед курочками-дурочками заливаться соловьём. Она требовала от своего отпрыска других, более веских доказательств.
– Между прочим, что ты, деточка, умеешь делать, кроме того, что покорять сердца парней? – с полицейской строгостью продолжала она свой допрос, не обращая внимания на странные подмигивания и несуразные ужимки Довида – мол, хватит, Роха, терзать человека. Его так и подмывало напомнить ей, что и она, если что-то до хупы и умела делать, так это только картошку в мундире варить и Богу молиться.
– Я умею любить, – ответила мама, обескуражив не только неуступчивую Роху, но и своего жениха. – Когда любишь, можно всему научиться.
– Умеешь любить? А варить, стирать, гладить, мыть полы, убирать ты умеешь? – бабушка Роха захлебнулась собственными перечислениями и внезапно осипла.
– Все, что я делаю, я делаю с любовью, – сказала Хенке с простодушным достоинством, посмотрела в упор на стариков, застывших в каменных позах, и выпалила: – Я буду и вас обоих любить.

Довид обомлел и чуть не проколол шилом свою впалую щеку, а бабушка начала громко сморкаться, но почему-то принялась утирать не свой холмистый нос, а глаза.
– Поживём – увидим, – промямлила она. – Если живы будем.