«У индивидуумов безумие - редкое явление, у групп, партий, наций и эпох оно – правило» - писал Фридрих Ницше. Характер коллективного безумия описан в книге французского психолога, социолога, антрополога, историка и расиста Густава Лебона «Психология масс» (1895). За девятнадцать лет до описываемых событий автор книги так охарактеризовал поведение масс и народов, которое проявилось у его соотечественников и их врагов в равной степени во время Первой мировой войны: «Одним лишь фактом своей принадлежности к организованной массе человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. Будучи единичным, он был, может быть, образованным индивидом, в массе он - варвар, то есть существо, обусловленное первичными позывами. Он обладает спонтанностью, порывистостью, дикостью, а также и энтузиазмом, и героизмом примитивных существ». У Лебона не хватило воображения представить, на что способна «преступная толпа», включающая упомянутую им «высшую расу», во время мировых войн и других катаклизмов.
В примечании он касается этого явления: «Войны, социализм и экономическая борьба подготовляют нам ещё и не такие катастрофы, и в эпоху всеобщего распада, в которую мы вступили, надо покориться необходимости жить изо дня в день и не заботиться о будущем, которое от нас ускользает». Многим людям, читавшим и не читавшим книгу Лебона, не удалось «покориться необходимости жить изо дня в день и не заботиться о будущем», так как будущего у них не было: их жизнь оборвалась действиями убийц в военной форме, националистов, расистов и их подручных. С «дикостью», «энтузиазмом» и «героизмом» проявил себя род человеческий в страшной бойне, происшедшей в двухчастной форме: Первая мировая война, и как разрешение созданного ею диссонанса, Вторая мировая война, начатая «высшей расой». .
28 июня 1914 года студент-серб Гаврила Принцип убил в Сараево наследника престола Австро-Венгерской империи эрцгерцога Франца Фердинанда. Через месяц Австро-Венгерская империя объявила Сербии войну за деяние одного серба. Вина одного человека была перенесена на его народ и страну этого народа. 1-го августа Германия объявила войну России за то, что славянин убил немецко-говорящего принца. Вина одного славянина была возложена на все славянские народы и государства. Это был тот же самый принцип, по которому за 1900 лет до того действительная или мнимая вина группы иерусалимских евреев в убийстве Христа, была перенесена на всех евреев, включая тех, которые родятся через многие годы после распятия. Этот подход, противоречащий христианской морали, стал основой главного антиеврейского кровавого навета.
3-го августа 1914 года Германия объявила войну Франции, союзнице России. 4-го августа Германия объявила войну Бельгии, союзнице Франции, а Британская империя объявила войну Германии. Христианские страны объявили друг другу войну на уничтожение 20 миллионов человек и на искалечение десятков миллионов человек. Шестая библейская заповедь «Не убий» была нарушена в невиданных в истории масштабах. Миллионы беженцев, геноцид народов, первое в истории применение оружия массового уничтожения, химического оружия, охарактеризовали новый этап развития человечества и человека. Могло ли это истребление людей вдохновить деятелей искусства на прославление войны? Мог ли у этой мировой бойни быть певец?
Националистический экстаз
В начале Первой мировой войны писатели, философы и деятели искусства стран германоязычного мира находились в состоянии национальной эйфории, они были опьянены войной и убеждены в правоте Германской и Австро-Венгерской империй в этой бойне. Стефан Цвейг в мемуарах «Вчерашний мир» так описывает атмосферу, создавшуюся в начале войны: «Постепенно в эти первые военные недели войны 1914-го года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные как одержимые жаждали крови. Друзья, которых я знал как убеждённых индивидуалистов и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов - в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой, вроде «Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить», или грубыми подозрениями». В начале 1915 года Томас Манн выразил в статье своё тогдашнее отношение к войне. Он видел в ней возможность возвыситься, очистить душу и уйти от «материальности» и «интеллектуальной пустоты». Для него война тогда была борьбой между германской «культурой» и «утилитарной цивилизацией» Англии и Франции. В статье «Фридрих и великая коалиция» он писал, что демократия – «не немецкое дело». В 1916 году, уже зная о миллионе убитых в год, он продолжал прославлять войну, которая, по его мнению, предвещала «мистический синтез силы и духа». Томас Манн считал, что эта война – борьба немцев «за право господства и участие в управление планетой». В 1916 году он считал, что немецкий народ «наднациональный». По его мнению, на немцах лежит «наднациональная» ответственность, и они воплощают европейское сознание в своём противостоянии целому миру врагов. Австрийский писатель Роберт Музиль, изобразивший промышленника еврейского происхождения Вальтера Ратенау в отрицательном герое романа «Человек без свойств», богаче, докторе Пауле Арнгейме, писал: «Как прекрасна и благородна война!»
Для немецких евреев начавшаяся война была шансом доказать преданность немецкой родине. В первую субботу войны многие берлинские синагоги начали службу с молитвы, опубликованной в еврейской прессе: «Мы, евреи, хотим показать, что старинная кровь героев живёт в нас… До сегодняшнего дня мы пребывали на нашей земле под защитой и в безопасности. Теперь, поскольку наша родина нуждается в защите и безопасности, она должна полагаться на нас». Главные организации немецких евреев, Central-Verein и Verband der Deutschen Juden призывали евреев отдать всё на благо родины: «Братья по вере! Мы призываем вас выполнить свой долг и поставить вашу веру и храбрость на службу родине. Волонтёр! Спеши к знамени! (то есть иди на фронт! – А. Г.)». Евреи Германии и Австрии вошли в патриотический экстаз. В первую неделю войны Зигмунд Фрейд желал видеть колонны германских солдат, с победой входящие в Париж. Он заявил о стремлении «отдать всё своё либидо Австро-Венгрии». Его отношение к войне начало меняться после мобилизации его сыновей в армию. Морис Розенфельд, американский поэт, редактор и издатель произведений на языке идиш, уроженец русской Польши, сочинивший антирусский гимн, восклицал: «Ура Германии! Да здравствует кайзер!». Ведущий реформистский раввин Германии Лео Бек писал: «Она (война – А. Г.) позволяет нам почувствовать, что жизнь родины – наша жизнь». Тридцатишестилетний философ Мартин Бубер провозгласил войну культурным освобождением. Он видел в ней «священную весну» и считал, что, в конце концов, война объединит немцев и евреев вокруг общей исторической задачи – несения культуры на Ближний Восток. Нескольким потрясённым заграничным друзьям-пацифистам он объяснял, что Германия лишь защищается и осуждал одного из них, известного голландского писателя и врача-психиатра Фредерика ван Эдена, за «инфантильные нападки» на Германию. Эрих Мюзам, поэт, драматург, один из руководителей Баварской революции, писал: «Моё германство и моё еврейство как два брата, любимых их матерью».
Биограф реформатора музыки, венского композитора Арнольда Шёнберга Алекс Росс называет поведение композитора «актом военного психоза». Шёнберг проводил сравнение между немецким нападением на Францию и его нападками на декадентские буржуазные художественные ценности. В августе 1914-го года, когда в германоязычном мире началось поношение музыки Бизе, Стравинского и Равеля (представителей враждебных наций – Франции и России), он писал: «Теперь приходит расплата! Теперь мы бросим этих посредственных торговцев халтурой (kitschmongers) в рабство и научим их благоговеть перед германским духом и преклоняться перед германским богом». Высказывание Шёнберга прозвучало, когда Жоржа Бизе уже тридцать девять лет не было в живых. Философ Герман Коген верил в то, что «в этой патриотической войне осуществятся самые высокие идеалы» и что она принесёт Германии «героическую победу» над злостными врагами. Он убеждал американских евреев в самых чистых намерениях немцев, а также в том, что Германия может служить образцом для всего мира.
Многие немецкие евреи надеялись, что война окончательно превратит их в полноправных членов общества. Однако этого не происходило. Летом 1916 года депутат рейхстага от Католической партии центра Маттиас Эрцбергер при поддержке партии национальных либералов и некоторых социал-демократов внёс парламентское предложение составить перепись, в которой будут ответы на следующие вопросы: «Сколько евреев служит на фронте? Сколько (евреев) служит в тыловых частях? Сколько (евреев) работает на военных административных должностях? Сколько (евреев) подавали жалобы освободиться от армии или были признаны негодными для военной службы?». 1-го ноября 1916 года в атмосфере подозрительности и клеветы на еврейский народ прусский военный министр осуществил решение рейхстага и отдал указание подготовить перепись евреев в армии. Намерение ряда немецких законодателей и министра состояло в доказательстве того, что евреи якобы не были на передовой, а занимали тыловые должности. Результаты этой переписи так и не были опубликованы, ибо показали, что евреи, составлявшие примерно полмиллиона жителей (550 тысяч) страны, то есть около одного процента населения, поставили армии около ста тысяч солдат. 80% солдат-евреев служили в боевых частях, 12 тысяч из них погибли на фронтах. За время войны еврейские солдаты германской армии были награждены больше, чем 31500 орденами Железного Креста. Евреи сражались за Германию и за еврейское равенство в Германии. Будущий министр иностранных дел Германии, еврей Вальтер Ратенау предсказывал в 1916 году: «Чем больше евреев падёт на войне, тем больше их враги будут использовать этот факт, как доказательство того, что евреи отсиживаются в тылу и наживают богатство. Ненависть к евреям удвоится или даже утроится».
Слухи о переписи шокировали и оскорбили еврейскую общину Германии. «Центральная ассоциация немецких граждан иудейского вероисповедания» была возмущена и напугана тем, что идея переписи может возникнуть «в разгар этой святой битвы». На собрании Ассоциации 4-го февраля 1917 года перепись была основной темой дискуссии. Доклад о ней делал заместитель председателя Ассоциации, либеральный политик, почётный гражданин Берлина, тайный советник Оскар Кассель, боровшийся против публикации. Кассель заявил на заседании: «Несмотря на всё, как свободные немцы и как набожные и верующие евреи, мы будем продолжать выполнять наш долг во время этого священного сражения… В мирное время мы будем одарены свободой и полным единением со всеми немцами».
В 1921 году немецкий писатель еврейского происхождения Якоб Вассерман описал то, как к нему относились армейские командиры: «Хотя я прилагал все усилия для наилучшего исполнения моего солдатского долга, я не сумел добиться признания моих командиров». Вассерман чувствовал, что офицеры относятся к нему и его соплеменникам-солдатам с презрением, и отмечал: «Существовала ясная тенденция воспринимать удовлетворительное исполнение воинских обязанностей как само собой разумеющееся, тогда как за ошибки публично ставили к позорному столбу… Человеческие качества полностью игнорировались, воображение и оригинальность вызывали негодование, и всё это происходило из-за религиозной принадлежности, носящей название еврей».
Мало кто из евреев германоязычного мира осмеливался протестовать против войны. Социалист Эдуард Бернштейн, друг Маркса и Энгельса, наследник архива второго, биограф Фердинанда Лассаля, критик учения Маркса, бывший депутат рейхстага, сторонник теории мирного врастания социализма в капиталистическое общество, антикоммунист и идеологическая мишень Ленина подписал протест против войны. Он заявил, что подлинный «патриотизм евреев - космополитизм: они должны убедить правительства своих стран заключить мир». Вторым и последним подписантом протеста был профессор Берлинского университета, член престижной Прусской Академии наук и швейцарский гражданин Альберт Эйнштейн. Письмо протеста с двумя подписями не было опубликовано – слишком мало протестующих его подписало. Третий человек, который мог бы присоединиться к двум протестантам, находился в тюремном заключении: Роза Люксембург провела во время войны три года и четыре месяца за антивоенные высказывания.
Жившие в гетто и черте оседлости и занятые изучением священных книг, евреи традиционно преклонялись перед глубокой убеждённостью, неисчерпаемой энергией и проницательностью библейских пророков, а также их преданностью Творцу. Вышедшие из гетто и черты оседлости, увлечённые и вдохновлённые эмансипацией, евреи начали копировать поведение пророков: они стали иконоборцами, сокрушителями принятых мод, взглядов и традиций титульной нации, которую постепенно научились считать своей. В среде эмансипированных евреев возникла бунтовская тенденция отторжения от еврейства, началось энергичное заимствование культуры и ценностей европейских стран, в которых они жили. Евреи ревностно служили чужим богам. Особенно сильное желание ухода от традиций и стремление к сближению и даже слиянию с христианским обществом возникло в германоязычном мире – Германской и Австро-Венгерской империях.
Неокантианец Герман Коген, единственный некрещёный еврей, ставший полным профессором философии в немецком университете, возможно, последний последователь Маймонида, утверждал наличие сходства между немецкой классической философией и рациональным подходом некоторых выдающихся еврейских мыслителей и законоучителей. Он полагал, что иудаизм - первая религия, которую можно квалифицировать как «религию разума». По его мнению, «Германия является единственной страной, в которой разум и религиозное чувство легко могут сочетаться благодаря её философскому идеализму». Коген представлял евреев частью германского мира, приписывая им германофонию, «поскольку все основные потенции ума и мышления формируются языком». На этом основании Коген определял долг евреев «с благоговейным почтением относиться к Германии как к своей духовной родине». Он писал о «глубинном братстве между иудаизмом и германизмом», причём братство должно было стать «фундаментальной чертой германского духа». Заключение о гармоничном сосуществовании немцев и евреев Коген сделал в 1880-м году, во время ожесточённой дискуссии с историком-антисемитом фон Трейчке, называвшим евреев «нашим несчастьем». «Глубинное братство между иудаизмом и германизмом», о котором писал Коген, оказалось бездонным отчуждением и безграничной ненавистью германских националистов к еврейским патриотам Германии.
Предвоенный патриотизм евреев германского мира превышал патриотизм французских евреев, потрясённых делом Дрейфуса. Однако один еврей остался несгибаемым патриотом Франции и верным слугой её армии. Это был несправедливо осуждённый, не виновный ни в чём, кроме любви к французской родине, бывший эльзасский еврей, разжалованный капитан французской армии, многолетний узник, самый известный подсудимый еврей после Христа, оклеветанный как ни один из его соплеменников и после реабилитации произведенный в чин майора артиллерии Альфред Дрейфус. Храбро сражавшийся на фронте Первой мировой войны, подполковник Дрейфус был самым большим патриотом Франции и её армии, унизившей его, возведшей на него поклёп, разрушившей его военную карьеру, семейную жизнь и здоровье. Именно армия начала против Дрейфуса клеветническую кампанию, перешедшую в самоё большое по значению антисемитское действо в Европе между изгнанием евреев из Испании и погромами Богдана Хмельницкого и мировыми войнами.
Корреспондент либеральной венской газеты «Новая свободная пресса» в Париже Теодор Герцль, ассимилированный еврей, находившийся на месте событий, пришёл к выводу, что, если Франция, совершившая Великую революцию, первой начавшая и произведшая эмансипацию евреев, оказалась столь враждебной его соплеменникам, им необходимо иметь своё государство. В Германии дело Дрейфуса не могло бы возникнуть, так как в её армии не было ни одного офицера-еврея: производство еврейских военнослужащих в офицеры в германской армии было запрещено.
Морозным утром 5-го января 1895 года во дворе Военной школы в Париже состоялось публичное разжалование капитана Альфреда Дрейфуса, единственного еврея-офицера французского генерального штаба. По окончании позорной церемонии Теодор Герцль услышал крик разжалованного офицера: «Солдаты! Невиновный человек разжалован! Солдаты! Невиновный обесчещен! Да здравствует Франция – да здравствует армия!». Огромная, возбуждённая толпа, ожидавшая снаружи, услышала его крик. Когда Герцль покидал здание, в его ушах звучало: «Смерть Дрейфусу! Смерть евреям!» Через полгода Герцль написал черновик «Еврейского государства».
Лев Троцкий называл Герцля «опасным авантюристом» и «отталкивающей фигурой». Троцкий, который более всех олицетворял ненавистное революционное насилие, чем навлёк опасность на евреев, осуждал того, кто более всех сделал для их спасения. Троцкий подсознательно вёл себя как библейский пророк: подвергал сокрушительной критике, диктовал нужное направление действий, судил и карал (не божьей карой) несогласных. Он отвергал еврейство, но подражал еврейским пророкам. Он отрицал существование еврейского народа и выступал за растворение евреев среди европейских народов.
За реабилитацию Дрейфуса французские евреи заплатили высокую цену. Полная, но, как оказалось, не окончательная победа дрейфусаров не убедила их противников в торжестве правды, а породила устойчивое мнение о еврейском заговоре по захвату власти во Франции. Антидрейфусары создали антисемитское, профашистское движение, из которого выросло правление Виши в 1941-1944 гг., организовавшее отправку на смерть в нацистских лагерях десятков, а, возможно, и сотен тысяч (точная цифра не установлена) евреев, уроженцев Франции и иностранных подданных, находившихся на территории страны в момент немецкого вторжения. Среди иностранных евреев, убитых нацистами с помощью французов в лагере смерти Освенцим-Аушвиц, была французский писатель, уроженка Киева Ирен Немировски.
Дело Дрейфуса обнажило глубокую расовую, религиозную и конкурентную юдофобию во Франции. Оно было шоком, олицетворением не свободы, не равенства и не братства. Тенденциозность французского не правосудия усугублялась тем, что истинный предатель, офицер французского генерального штаба, майор, граф Шарль Мари Фердинанд Вальсин Эстергази был крайне неумелым шпионом, которого было легко разоблачить, что, в конце концов, и было сделано, невзирая на сопротивление армии и антисемитской прессы. Французские власти и националисты видели предателя в невиновном человеке только потому, что он еврей, и отказывались видеть предателя в виновном только потому, что он не еврей. Разочарование евреев делом Дрейфуса было огромно. Эмансипация, введённая Великой Французской революцией, оказалась ненадёжной.
В Германии, в отличие от Франции, эмансипация длилась больше ста лет. Она, вероятно, началась с захвата Наполеоном Рейн-Вестфалии и развала Священной Римской империи германской нации в 1806-м году и более или менее завершилась после прекращения существования Второго рейха в 1918-м году. Через некоторое время после объединения Германии в 1871-м году евреи Восточной Европы, бежавшие от погромов, в основном совершаемых в царской России, чувствовали себя в новой стране под защитой закона, в условиях экономической свободы и широких возможностей приобретения образования. Инициатива евреев в разных областях, пропорциональная жажде знания и стремлению занять достойное место в немецком обществе, способствовала их социальному возвышению, а также отдалению от еврейского народа. Немецкие евреи, приученные к интеллектуальным усилиям, необходимым в занятиях Торой и Талмудом, нашли замену последним в математике, естественных науках, медицине, философии, юриспруденции, банковском деле, развитии экономических и социальных теорий, литературе и журналистике. Немецкий историк Гётц Али пишет, что к 1910-м году в Германии было в два раза больше евреев, чем в Англии, и в пять раз больше, чем во Франции. Соответственно, число германских патриотов-евреев было много больше числа французских патриотов-евреев. В Германии и Австрии евреи чувствовали себя намного комфортнее, чем во Франции, и тем более в царской России. Германоязычные евреи принимали Германию и Австрию за Землю Обетованную.
Оргия ненависти к народам стран, с которыми воюет германский мир, захватила жителей Германии и Австрии и даже культурную элиту этих стран, отрицавшую вклад великих деятелей искусства, англичан и французов, в мировую культуру. Такое же отношение проявляли англичане и французы по отношению к великим немцам. В немецких театрах перестали ставить пьесы Шекспира, а во французских - оперы Моцарта. В Англии и во Франции появились «доказательства» того, что Бетховен - бельгиец. Ненависть двух сражающихся лагерей была взаимной и поразительной по силе и глупости. В этой вакханалии безумия самым мощным оказался голос еврея.
Немецкий поэт еврейского происхождения Эрнст Лиссауэр (1882-1937) взошёл на пик германского национализма 4-го августа 1914 года, написав стихотворение «Гимн ненависти к Англии», ставшее самым известным произведением, созданным в Германии тех военных лет. В гимне есть такие строки:
«Яростная ненависть семидесяти миллионов,
Объединившихся во имя любви, объединившихся во имя ненависти.
У всех у них есть один лишь враг – Англия».
По Лиссауэру, 70 миллионов немцев, все как один, объединены любовью, как товарищи по оружию, и ненавистью к презренному врагу – к Англии. Лиссауэр пытался подспудно доказать право немецких евреев ненавидеть англичан, как это делали немцы. Когда поэт пишет о единстве, он имеет в виду равенство в правах немцев и евреев любить Германию, ненавидя англичан. «Гимн ненависти к Англии» был гимном любви к Германии, развязавшей Первую мировую войну. Ненависть легко может стать продолжением любви другими средствами. Верность объекту любви нередко обязывает к ненависти к другому объекту. Ненависть к Британской империи была сублимацией идентификации поэта с его немецкой родиной. Внутренняя агрессия ассимилированного еврея к своему народу вырвалась наружу и обратилась против вражеского государства с силой, не знавшей границ.
В мемуарах «Вчерашний мир» Стефан Цвейг, хорошо знавший Лиссауэра, пишет: «Кайзер был воодушевлён и удостоил Лиссауэра Красным орденом Орла, стихотворение перепечатали все газеты, в школах учителя читали его вслух детям, офицеры декламировали его перед строем солдат - до тех пор, пока каждый не выучил наизусть эту литанию ненависти. Но это было ещё не всё. Маленькое стихотворение, положенное на музыку и предназначенное для хора, исполнялось в театрах; среди семидесяти миллионов немцев вскоре не было ни одного человека, кто бы ни знал «Гимн ненависти к Англии» от первой до последней строки, и вскоре - разумеется, с меньшим воодушевлением - его знал весь мир. За одну ночь Эрнст Лиссауэр обрёл самую громкую славу, какую обретал в этой войне поэт».
Гимн Лиссауэра был частью еврейской мечты, утверждением того, что немецкие евреи могут любить и ненавидеть, как немцы. Поэт всеми силами поддерживал германских националистов и утверждал, что евреи не являются одним народом и что он как немецкий еврей не имеет ничего общего с евреями Восточной Европы. Он нападал на сионизм и проповедовал полную ассимиляцию. За любовью к Германии стояла нелюбовь к непопулярным евреям.
Евреи ликовали: их соплеменник стал национальным героем! Популярность Лиссауэра среди евреев была колоссальной. Американский посол в Берлине тех лет Джеймс Джерард рассказал в мемуарах о том, что немецкие евреи гордились тем, что автор стихотворения - еврей. Реакцию на Лиссауэра как явление описывает Леон Поляков в книге «История антисемитизма»: «Немецкие евреи выражали общую радость в связи с тем, что одному из них воздавались почести как глашатаю праведного немецкого гнева и выразителю немецкой души. В самом деле, как писал один националистически настроенный обозреватель, это произведение отражало «самые глубинные чувства немецкого народа», а другой подчеркивал, что «Песнь ненависти» прекрасно отражает состояние нашего духа, выражая народные глубины. При этом ни тот, ни дру¬гой не знали, что Лиссауэр был евреем. Лучше осведомленный, Хьюстон Стюарт Чемберлен (англичанин, переселившийся в Германию и женившийся на дочери композитора Рихарда Вагнера Еве, писатель, философ, социолог, расист и антисемит - 1855-1927 гг. – А. Г.) признавал достоинства песни, но ставил автору в вину принадлежность к народу, «который, в противоположность немецкому народу, во все времена культивировал ненависть как одно из самых необходимых чувств». Чемберлен не мог тотально осудить Лиссауэра, ибо невиданный патриотизм сделал поэта фигурой национального значения, но он сделал обобщение: евреи даже в лучших проявлениях гражданской сознательности демонстрируют глубокую порочность. Гипертрофированный патриотизм Лиссауэра казался искренним. Чемберлен, уязвлённый популярностью еврея, «открыл» новый национальный изъян евреев, создав новый, впрочем, краткосрочный навет.
Во «Вчерашнем мире» Цвейг так пишет о Лиссауэре: «Он происходил из состоятельной немецкой семьи, учился в гимназии Фридриха Вильгельма в Берлине и был, возможно, самым прусским из всех ассимилировавшихся в Пруссии евреев, каких я знал. Он не говорил ни на каком другом языке, он никогда не выезжал за границу. Германия была для него миром, и чем больше немецкого было в чём-то, тем больше оно его вдохновляло. Йорк, Лютер, и Штейн были его героями, война за освобождение Германии - его любимой темой, Бах - его музыкальным богом; он играл его великолепно, несмотря на свои маленькие, короткие, некрасивые, толстые пальцы».
Отец Лиссауэра был богатым торговцем шёлком, как и отец Фердинанда Лассаля, и поставщиком платьев для супруги кайзера. Он был также одним из основателей еврейской реформистской общины. От реформистского восприятия иудаизма Лиссауэр шагнул к немецкому национализму. Цвейг пишет: «Никто не знал немецкую литературу лучше, никто более чем он, не был влюблён в немецкий язык, более им очарован; как многие евреи, чьи семьи влились в немецкую культуру сравнительно недавно, он верил в Германию больше, чем самый ортодоксальный немец».
Германский национализм Лиссауэра сделал его, еврея, сторонником юнкерства и старого пруссачества. Его идеология особенно ярко выразилась в сборнике статей «1813» и в упомянутой шовинистической поэме ненависти к Англии.
Примерно через два года после начала военных действий неудачи германской армии стали очевидными, и интенсивность обвинений евреев в поражениях на фронте возросла. «Акции» поэта-патриота стали падать вместе с увеличением потерь германской армии и ростом недовольства народа войной.
Германская идентификация Лиссауэра и его любовь к отчизне достигли уровня патриотизма других немецких интеллектуалов еврейского происхождения. Вальтер Ратенау создал военно-промышленный комплекс Германской империи в начале Первой мировой войны. Лауреат Нобелевской премии по химии Фриц Габер добыл аммиак из водорода и атмосферного воздуха и обеспечил производство пороха, боеприпасов и снарядов для немецкой военной машины, которой угрожала английская морская блокада, не допускавшая ввоз селитры в Германию из Чили. Габер был начальником химической службы германской армии и создателем химического оружия, впервые применённого в этой страшной мировой бойне. Его ближайшим сотрудником в изготовлении химического оружия был другой знаменитый учёный еврейского происхождения, лауреат Нобелевской премии по химии Рихард Мартин Вильштеттер, описавший в дневнике первое в истории использование оружия массового поражения. Он подробно рассказал, как его группа выпустила газ хлор в сторону окопов французской армии. Немецкие солдаты были в противогазах, изготовленных автором дневника. Тысячи беззащитных французов погибли в страшных мучениях. Верным соратником Габера и Вильшттетера был ещё один знаменитый учёный еврейского происхождения, будущий лауреат Нобелевской премии по физике Джеймс Франк.
Поэт Эрнст Лиссауэр стал олицетворять ненависть. Цвейг так описывает своего коллегу по литературному цеху и соплеменника: «…круглый, как бочонок, добродушное лицо над двойным подбородком с ямочкой, коротышка, распираемый бьющими в нём ключом энтузиазмом и честолюбием, буквально захлёбывающийся словами, одержимый стихами и исполненный решимости сокрушить любые силы, которые могли бы помешать ему опять и опять цитировать и читать свои вирши. При всём комизме его всё же нельзя было не полюбить: он был добр, отзывчив и беспредельно предан своему искусству». Певец ненависти был добрым человеком!?
Слава великого немецкого патриота, еврея Эрнста Лиссауэра прошла после бесславного для немцев окончания войны. Общество искало виновников позорного поражения в войне. Евреи были наиболее подходящими кандидатами, хотя Ратенау, Габер и Вильштеттер чудесным образом усилили германскую военную машину, предотвратив её крах в первые месяцы великой и ужасной по результатам немецкой военной авантюры. Боль, разочарование, унижение разгромленной Германии, уплата чудовищных по размеру репараций нашли выход в нападках на того, кто поэтически выразил и укреплял национальный дух во время войны. Герой войны Эрнст Лиссауэр стал её жертвой, козлом отпущения. Стефан Цвейг так описывает изменение национального настроения: «…едва война закончилась, и дельцы снова пожелали торговать, а политики договориться друг с другом, было предпринято всё возможное, чтобы отречься от этого стихотворения, которое призывало к вечной вражде с Англией. И чтобы свалить вину с себя, бедного «Ненависть-Лиссауэра» выставили на позор как единственного виновника безумной истерии, которую в действительности в 1914-м году разделяли все от мала до велика. В 1919-м году от него демонстративно отвернулся всякий, кто в 1914-м его восхвалял. Газеты больше не печатали его стихов; когда он появлялся среди собратьев по перу, наступала напряжённая тишина».
Лиссауэр, проклинаемый немцами за фанатизм и евреями за компрометацию соплеменников, презираемый англичанами и французами за националистический экстремизм и разжигание ненависти к ним, был вынужден эмигрировать из Германии в 1923-м году. Это произошло вскоре после убийства националистами министра иностранных дел Германии Вальтера Ратенау, убийства человека, сделавшего для блага Германии больше, чем любой государственный деятель в ХХ веке.
Лиссауэр всю жизнь оставался германским патриотом. Он продолжал восхвалять «германскую войну» 1914-1918 гг., в которой видел, по словам израильского историка и публициста Амоса Эйлона, «справедливую борьбу», которую поэт называл «почти мистической». Однако в момент раздумий и сомнений он написал: «О мой народ, мой народ! Но какой народ мой? Тяжёлый груз двух народов буду я нести, груз камней истории. В глазах немцев: еврей переодет в немца, в глазах евреев: предатель». Эрнст Лиссауэр, сверхнемец, романтический герой начального периода Первой мировой войны, стал антигероем проигранной войны.
Поэт переехал в Австрию, единственную страну, язык которой знал, и умер в Вене в 1937-м году, за год до её захвата нацистами. Он умер гонимый, затравленный, униженный и забытый. Он похоронен на еврейском кладбище в Вене. Германский патриот Эрнст Лиссауэр потерял это звание и оказался лишним человеком, презираемым евреем в стране, с которой сросся всей душой, на языке которой думал, чувствовал, любил и ненавидел.
в приложении «Культура и литература» к газете «Гаарец» на иврите)
Библиография
1. Paul Johnson. A History of the Jews. Harper Perennial, New York (1987)
2. Leon Polyakov. History of Anti-Semitism, Oxford (1985)
3. Thomas Levenson. Einstein in Berlin, Bantam Book, New York (2004)
4. Amos Elon. The Pity of it all. A History of Jews in Germany, Henry Holt and Company, New York (2002)
5. Cтефан Цвейг. Вчерашний мир, Вагриус, Москва (2004)
6 H. Kohn, Martin Buber, Cologne (1961)
7. Gustave Le Bon, Mass Psychology (1895)
8. A. Ross. The Rest is Noise: Listening to the Twentieth Century, New York
9..Gotz Aly. Why the Germans? Why the Jews?, New York, 2015
10. Шломо Авинери. Основные направления в еврейской политической мысли. Библиотека Алия, Иерусалим (1983)