[400x267]Михаил Самуэлевич Генделев

(1950,Ленинград—2009,Иерусалим)— поэт,журналист,один из основателей русскоязычной литературы в Израиле.

 

В эту подборку включены воспоминания людей, знавших и любивших Мишу Генделева. У него было много друзей – в Иерусалиме, Москве, Питере, Лондоне, Нью-Йорке… Он умел дружить. Но еще больше - дорожить дружбой.

Миша ушел. Остались стихи и эти слова, рвущиеся из сердца и рвущие сердца.

Макс Лурье 

 

Заря какая
Боже правый
что никогда я не умру
как удивительно как странно
как
вспышка счастья на ветру
и не успел начать молитву
а вон и гибель налегке
с улыбкою гермафродита
как негр с розою во рту

слова слова не успевая
едва произносить слова
речь влажная и речь живая
как
даже и не прерывал
на
темень гибель ослепленье
какое утро заебись
что Господин от удивленья
мне скажет повторить на бис

Михаил Генделев

…Мы были очень близки. Я познакомился с ним примерно в то же время, как он приехал в Израиль (в семьдесят седьмом), он всегда читал мне свои стихи, написанные от руки – он всегда писал от руки. Последнее стихотворение я напечатал ему на компьютере за день до того, как поехал в больницу.
Как это ни печально и страшно, он стал классиком. Это стихотворение осталось у меня, но мне сейчас очень грустно, поэтому я не хочу и не буду читать сейчас его стихотворение. Может быть после похорон… 

Лев Меламид,
писатель, журналист, редактор, один из ближайших друзей Михаила Генделева (Иерусалим)

 

...Я люблю мой русский - Пушкина, Гоголя, Набокова, Мандельштама, Пастернака, Платонова, Бродского, Вознесенского, Генделева.
Каждое предложение любого из них не перепутаю с предложением другого. Поэтому они все вместе есть родной русский.
 

Умру поеду поживать...
где
вверх стоит вода Невы...
где мамы с папою кровать...
и звон стоит от голова
круженья
света белова
и я
не отверну лица
в лицо поцеловать отца
вот батюшка награда
а
много и не надо
а
много и не буду
туда смотреть отсюда

Ты смотришь оттуда сюда, а я отсюда туда и мы видим друг друга.
 

где
улыбаясь словно я
как будто улыбаюсь я

Миша! Салют!

Борис Березовский,
Лондон

...Не знаю, почему я был так уверен, что Миша из этой истории выкарабкается. Наверно, потому что плохо представлял себе свою жизнь без него. Мы очень дружили и виделись постоянно - как не расставались. За несколько дней до беды позвонил Веллер и сказало, что Мише стало лучше, и я уже совсем успокоился. Никогда ещё не испытывал такую растерянность от ухода близкого человека - как-то в этот раз особенно неправильно. Звонит телефон, а я слышу его голос: "Привет, дорогой мой..."

Андрей Макаревич,
поэт, музыкант, лидер группы "Машина времени" (Москва)

…Миша всегда озадачивал меня какой-то вызывающей необычайностью – эксцентричный облик, безразмерный круг знакомств, где легко умещались несовместимые, казалось бы, персонажи, нетривиальная для поэта тяга к роскоши, при том, что и представления о роскоши были у него вполне нетривиальны.
Все это в купе с его бурной и не всегда понятной для меня деятельностью, совсем, мягко говоря, не связанной с искусством, довольно существенно мешало понять, каким он был замечательным и уникальным поэтом. А он им был. И он был им прежде всего, как бы он ни заслонял свою трепещущую поэтическую материю бурлеском своей повседневной поведенческой жестикуляции.
Он был профессиональный хозяин дома, изобретальнейший повар, строгий, но справедливый начальник стола, изготовитель и держатель десятков водочных настоек, разлитых по коллекционным хрусталям. В его доме было настолько тепло и торжественно, что поэзия казалась совсем избыточной, чтобы не сказать факультативной. А она при этом была главной, а по прошествии времени наверняка окажется и единственной в прекрасной и причудливой Мишиной жизни.
Почти при каждой нашей встрече Миша говорил: "Если выберешься в Иерусалим, непременно остановись у меня. Я уверен - тебе понравится". "Миша, - говорил я ему. - И я уверен, что мне понравится. Обязательно приеду к тебе. Но куда нам торопиться - вся ведь жизнь впереди". Ну и вот…

Лев Рубинштейн,
поэт, эссеист (Москва)

…Ровно 40 лет нашей дружбы и 20 дней разницы в дне рождения - это практически вся прожитая в зрелом возрасте жизнь. Сначала питерский клуб Меридиан, нам нет еще 20 лет, каждый вторник ожидание новой песни на Мишины стихи и музыку Лени Нирмана или Ларисы Герштейн, потом ночные посиделки под его чтение и бренчание гитары, внезапный отъезд, прощание навсегда, но еще потом - неожиданное возвращение, регулярные встречи то в Питере, то в Москве, сборка записок его кулинарного Общества Чистых Тарелок, новые книги потрясающих стихов, многие из которых он неожиданно и без комментариев присылал нам по интернету…
И наконец, скорбное извещение, как с фронта, на котором он всю жизнь бился с неправдой и несправедливостью, а последние годы - с болезнями. Дальше выхода нет - будем жить памятью, потому что для нас и наших общих друзей он навсегда останется таким же, как 20 лет назад, на нашей кухне 8 апреля 1989 года, в свой первый неожиданный приезд из Израиля в Питер - четыре утра, звонок в дверь, на пороге невероятный и нереальный в те времена Генделев: "Привет, ребята, я не поздно?"…
Спасибо, что Вы поместили эту фотографию на виртуальную обложку Книги (увы!) теперь Его Памяти. И навсегда для большинства из нас Миша останется Великим Поэтом, Настоящим Мужиком и Замечательным Другом, впрочем, таким, каким он и был в реальности. Вечная ему память!

Посмотреть
так смерть
несомненно сон
но тот
что снится себе сам
так я и записал
но прошел песок
и забыл я что записал.
А
в несозвездии Близнецов
огнь
кометы плясал
значит смерть
это такой сон
что снится тебе
сам...

И еще из его посвящения "На смерть поэта", еще одного нашего общего друга - Леши Хвостенко:

Дай я пошлю тебе бабочку божию чушь безделку
с запиской на обороте вручить Хвостенко
мою самую с серебра оттенком
пепельную
с огненною каймою
носи ее
памяти на отвороте светлом…
…а лучше
я пошлю тебе свою куколку
а
точней
завещаю
води ее в детский сад царей кормить овощами
выводи играть на свои Шанзелизе Алеша
научи ее петь
ты
а потом я тоже.

 

Сергей Синельников, Татьяна Соломоник,
писатели, журналисты (Санкт-Петербург)

 

Жил всю жизнь легко одетым
В жизнь
В нее же и обутым

М.Г.

…Аппетитно одевался, меняя жилетки и галстуки-бабочки, элегантно и со вкусом кашеварил, мурча перетекал из Москвы в небесный Иерусалим – приехало "наше всё", так мы его называли за глаза с его подачи..
Миша обладал одной редкой чертой натуры, - неленивостью, - он скрупулезно относился к деталям, будь то приготовление телятины по-льежски с яблоками или стихосочинительство: разложенные ингридиенты для кулинарного объедения получали одинаково пропорциональную порцию внимания как и исчерканные листы черновиков рождающегося стиха: "ешь давай – это феерически вкусно, а я тебе новое стихотворение прочту...". Никогда не относился свысока к дыркам в образовании, объяснял с удовольствием, что имел в виду, терпеливо, как будто ребенка, воспитывал – знания у него были поистине энциклопедические. Хотелось выпрямить спинку и тоже, как Миша, знать про.., читать это.., разбираться втом вчем совсем непонимаю – стихах, например.
Но больше всего Мишина неленивость заключалась во внимательности к людям, ко всем ингредиентам их натуры, он видел каждого объемно и до сердцевины и никогда не отворачивал лица: "приезжай, нам надо поговорить", – это значило будем говорить обо мне сегодняшней, и только внимательно выслушав и дав ощущение заботы без прищура, мягко, но авторитарно растолковывал про жизнь, про любовь, про мальчиков и девочек, про стихи, про счастье.., про меня.
Заигрывая, сокрушался, что мало того что после смерти придется еще долго ждать прибытия любимой жены и подруг, но и того, что после распределителя может оказаться с ними по разные стороны забора.
Надеюсь ТАМ один большой зал ожидания для всех, а земное время просто отключено.
 

Голый встает и идет к окну
окно
под руками с фрамугой вываливается в Москву
а я
оборачиваюсь и не узнаю убранства
всё
он себя успокаивает
равно
но моя бабочка и идея бабочки но моя
обе уже вылетают в пустоту перепархивая
а вернее
уже
идею осваивая
пространства.

М.Г. 2004

 

Лена Островская,
Иерусалим

...Я познакомился с Мишей Генделевым в Иерусалиме, летом 1990 года. Многие стихи и поэмы, с которыми он впоследствии стал широко известен российскому читателю, в ту пору ещё не были написаны. Но другие - такие, как "Ночные манёвры под Бейт-Джубрин" или "Я к вам вернусь...", - уже существовали, и мы знали их наизусть (как и отрывки из некоторых его прозаических текстов, служившие в нашем узком кругу присказками и крылатыми фразами). Генделев был, невзирая на напускную свою мрачность и поэтическую серьёзность, человек необыкновенно весёлый, озорной и общительный. В его квартире под крышей дома на Бен-Гиллель всегда бурлила отчаянная русско-иерусалимская жизнь, не прекращавшаяся даже с отъездами хозяина в путешествия...
Тема старости и приближающейся смерти в Мишиных разговорах всегда присутствовала, но даже после того, как ему удалили верхушки лёгких, и весь он раздулся от принимаемых стероидов, трудно было поверить, что он это всерьёз: он был, наверное, один из самых жизнерадостных и жизнеутверждающих людей, каких я знал. Трудно представить себе, что больше мы с ним никогда не выпьем, ни в московской его квартире на Колобовском, ни под крышей иерусалимского Арбата, ни в театре Райхельгауза на Трубной, где он в последние 10 лет взял обычай отмечать дни рождения...
Прощай, Михаил Самюэлевич, да будет иерусалимская земля тебе пухом.

Антон Носик,
писатель, журналист (Москва)

(Фотоальбом Антона Носика, посвященный Михаилу Генделеву, - здесь )

...У меня есть очень личные, очень давние воспоминания о нем – еще когда мы не были знакомы: в Ленинграде 70-х пели песни на стихи какого-то "Генделева, который свалил в Израиль". Их принесли в нашу редакционную компанию только что оказавшиеся в ней после филфака Серега Саульский и Мишка Веллер. Это был уже фольклор. С автором я встретился лет через двадцать – в Иерусалиме. И тут начинаются воспоминания другие, тоже личные.
Но кого это волнует?
Гораздо важнее то общее, что он собой представлял для нас всех – и тех, кто знал Мишу и тех, кто не знал. Для русской литературы, для Израиля, для культуры русского зарубежья, русской культуры вообще и русских израильтян, в частности. Это еще не до конца осознанно, по крайней мере, четко не сформулировано. Возможно, это и нельзя было говорить вслух – при чужих и о чужих. Про живых так не говорят. Но с сегодняшней ночи - можно.
Сегодня ночью ушел лучший современный русский поэт. Поэт уровня Мандельштама и Бродского. Я чисто случайно называю еврейские имена, поскольку говорю сейчас только об уровне. По силе он им не уступает. А по содержанию… В отличие от этих великих русских классиков он не чурался своего еврейства, он обрел здесь свободу от стеснения за себя, не среди тех родившегося для пишущего по-русски. Потому он лучше, чем кто-либо другой, выражал специфически наше отношение к себе, к стране, к войне, к Богу. Он писал очень еврейские, очень израильские стихи на таком до грубости изысканном русском языке, которого уже нет даже в России.
Мы потеряли классика. Но как классно, что он среди нас был. Что так повезло русской словесности.

Владимир Бейдер,
писатель, журналист,
ведущий программы "Персона" (Иерусалим)

 

Смерть и бессмертье два близнеца
эта усмешка второго лица
так же
придурковата
и у сестры и у брата
с кем и кому я стелю на полу
кто мне по каменному столу
кружку подвинет и пищу
жителя
в нашем жилище
с войн возвращаются
если живой
значит и я возвратился домой
где на лицо без ответа
смотрит лицо до рассвета.

Михаил Генделев

...Это ужасная потеря, потому что Миша, Миша Генделев, был из поколения динозавров. Из поколения уходящих людей, крупных поэтов. Хотя поэтов нельзя сравнивать, для меня он был уровнем Бродского. У Миши было особое отношение к поэзии – не как к игре, а как к трагическому протеканию жизни.
Он был поэтом всегда. Не писал стихи, а ими жил. Это единственное, к чему он был предназначен.
Я давно знаю его стихи и очень люблю. В том числе поздние. Сложные для понимания, через которые нужно продираться, как через густой лес. А вот лично мы познакомились сравнительно недавно. Я доверял ему настолько, что единственному из московских друзей показал свой неоконченный фильм про Ивана Грозного.
Он очень хотел посмотреть, словно чувствовал… Все просил, покажи, покажи. Я ему одному показал. Он сидел один в зале. И сразу придумал название, сказав, что фильм должен называться "Царь". Одно короткое слово – "Царь". Так с тех пор этот фильм и называется. Я искал это название. Миша помог.
Это был особый человек. Вместе с ним ушел целый мир – дружбы, поэзии, особых отношений. Но стихи остаются…

Павел Лунгин,
кинорежиссер, народный артист РФ
(Париж - Москва)

 

но моя бабочка и идея бабочки но моя
обе уже вылетают в трубу в пустоту перепархивая

 

…Я познакомилась с Мишей в апреле 1988 года, когда он впервые приехал в Ленинград после многолетнего житья в Израиле. Хотя стихи его к этому времени уже читала: у многих его друзей, в число которых входил и мой муж, имелись изданные в Иерусалиме генделевские книжки. "Послания к лемурам" я, во всяком случае, знала едва ли не наизусть.
На фоне размеренно-серенького ленинградского пейзажа преувеличенно экспансивный, подчеркнуто смуглокожий Генделев, облаченный в нечто немыслимо замшевое и оранжевое, производил сложное впечатление: то ли райской птицы, то ли (громко)говорящего попугая… Таксисты на Невском, завидев взмах его руки, только увеличивали скорость…
Переменить, сломать стереотип отношения к себе, который сложился у друзей твоей юности, когда гением считался каждый первый и каждый из этих гениев мог со вздохом заметить, что "Нобелевскую премию дали, пожалуй, не тому", - мало кому удается. Когда вышло "Неполное собрание сочинений" Генделева, то даже иронически настроенные знакомцы были вынуждены признать, что автор этих стихов по праву претендует на место в первом ряду современных поэтов, пишущих на русском языке, ежели только этот ряд существует.
Строчка "из Генделева" приходится к месту едва ли не в каждой филологической лекции: идет ли речь об иронии ("Ирония летает по ночам. / Сова ее, бессонная с заката, / при свете пристальном подслеповата — / сидит в дупле, но в полуночный час / летит добытчица и ищет нам добычу, / все видит, видит то, чего и нет, / и тушки теплые приносит на обед, / то в скобках клюва, то в когтях кавычек"…), или о порядке слов в предложении ("Когда я ввязался в русскую речь / как супостат в сраженье / в гари пороховой в гари пороховой /но во рту дыра / когда озирался как второстепенный член предложенья /на / щупывающий смысл на краю ура"...)., или об определительной функции генетива ("...Во / глубинке родительного падежа / где кого-чего тихо как / что"…).
…Генделев появлялся в нашем доме примерно так: с порога заявлял "Сначала меня, Мишеньку, нужно хорошенько накормить-напоить" (я бросалась к плите), потом вспоминал, что ему немедленно нужно познакомиться с Сергеем Носовым (или Павлом Крусановым, или Александром Секацким), чтобы сказать, как его тексты ему, мэтру, пришлись исключительно по сердцу (я бросалась к телефону), затем требовал, чтобы я как можно скорее напечатала его новое стихотворение и переслала его Оле Егудиной, Мише Эдельштейну, Володе Соловьеву, Васе Аксенову и далее по списку (я бросалась к компьютеру), после чего обиженно орал, что я неизвестно зачем мечусь как угорелая, вместо того чтобы сидеть смирно и разговоры разговаривать, ибо он только за этим и шел к нам на канал Грибоедова…
Мишины рубашки и галстуки, книжки и купленные на арабском рынке приправы по-прежнему живут в нашем доме… И мы по-прежнему обмениваемся его фразами: "Вчера всю ночь читал Дао-Децзин: / открылись чакры — стыдно выйти в магазин", или "Цвети и будь здорова, / пизда гнезда Петрова", или…

Светлана Друговейко-Должанская,
Санкт-Петербург

...Мишанечка, Мишенька. Мы с ним познакомились не с первого захода. Нас пытался познакомить талантливый поэт и журналист Саша Елин. И как-то сначала не получилось. Он мне подарил книгу Мишиных стихов, там была фотография человека очень странного – с совершено асимметричным лицом, в котелке - такой демон. А потом у Андрея Макаревича мы встретились и с этого момента регулярно пересекались, и как-то сошлись, и постоянно созванивались. И были очень дружны. Мишка умел быть очень-очень близок с совершенно разными людьми. При этом он был настолько щедр и богат своей дружбой, и любил своих друзей, и не позволял им говорить плохо о других своих друзьях....
Он писал очень трепетно, очень серьезно относился к слову. Он мог сказать какую-нибудь глупость, а мог неожиданно сказать вещи колоссально глубокие, мудрые. Мог обидеть походя, а потом ночь не спать, звонить и извиняться, переживать. Но написать глупость он не мог. То, что он писал, всегда было выверено, точно. Это всегда рождалось из груды черновиков, это всегда был праздник – рождение стихотворения...
Мишенька восстановил русский язык, он его спас, он создал, наверное, последние великие произведения в стихотворном жанре. Он был молодой современник Бродского и был очень близок к нему в ту смешную ленинградскую юность азартную, алкогольную, бурную, с драками, со свободой, с ощущение, что Советский Союз никогда не рухнет. Это все было тогда...

Владимир Соловьев,
писатель, журналист, телеведущий (Москва)

 

(Читать полностью - здесь. Слушать передачу радиостанции "Серебряный дождь" - здесь)

 

…Гениальный поэт, прекрасный человек, замечательный друг! Умом пытаемся смириться с потерей, а сердце не принимает. И громадная благодарность судьбе за честь знакомства и дружбы. Миша (у меня еще плохо получается сказать "был") необыкновенно умный, тонкий, образованнейший, очаровательный и обаятельный человек, который дарил своей дружбой, теплом и острым словом. Помогал понимать жизнь, человеческие отношения, поэзию и самое себя.
И не будет звонка: "Привет, монголина, я приехал, приходи вечером" или "Привет, приходи - вкусно накормлю".
И жизнь в наших сердцах, в нашей памяти и мысли грустно-теплые.
Пусть будет благословенна твоя память, Мишенька!

Дарья Митина,
Иерусалим

Изрядная коллекция закатов
вон она
лицами к стенкам
мне
принадлежит
а я
гляжу от вспышки света в сторону
куда
длиннее все
отбрасываю жизнь
и
и дую пузыри
заключены в которые
мы как живые мы
забыл в каком году
плывем в меду
закрыв глаза покорные
на тьмы на все четыре света стороны
как дети голые
в меду!

Михаил Генделев, 1977

…Мы с Мишей Генделевым познакомились 10 лет назад и сразу же близко подружились. Как будто долго готовились к этой дружбе. Никакой притирки, усушки, утруски и боя нам не потребовалось.
Наверное, в первую голову, так стало потому, что маленький Генделев был гигантский, огромный, объемный человек. Который обнимал всё вокруг и всех вокруг. В отличие от всех других известных нам поэтов, он не был ни мнителен, ни ревнив – уникальное свойство. Он стоял так высоко, что имел право назвать гения – гением, а дерьмо – дерьмом. Именно что как право имеющий. (А не как книжники и фарисеи, если помните).
Генделев – ни кто иной, как просто великий русский поэт. Номер один после ухода Бродского. И, конечно, никакой там не "создатель концепции русскоязычной литературы Израиля", как написано в неких официальных биографиях. Кто-нибудь видел эту концепцию? Это просто одна из милых мистификаций, которые Мишенька так любил. Дескать, не какой-то там несчастный поэт, а серьезным делом занимаюсь! Концепцию разработал! Точно так же не был Генделев и политтехнологом. Назвать его политтехнологом – все равно, что Микеланджело записать в штукатуры; ведь шарашил же крышу на большом столичном объекте!
Тогда, десять лет назад, Генделев был в чистом виде поэт любви. Прежде – поэт войны. А в последние годы – поэт смерти. Привилегия поэта – точно знать "дату и колокол". И после многих всеизвестных предшественников останется и генделевское: "ах бох ты мой, как мы писали, дачный житель, как наши пальчики писать устали как".
В последние годы Миша мучительно болел. Ему помогали, как могли, многочисленные друзья. Но больше всех – опальные олигархи Борис Березовский и Михаил Ходорковский. Первый оплатил ему операцию в Швейцарии. Второй – дал большой грант в прошлом и последнем, 2008-м году. Это просто так, к слову, чтобы не забыть.
Генделев был не просто поэт. Но и судья. Его суду нельзя было не подчиняться. Теперь судьи больше нет. И появится ли – неизвестно.
Поэты много умирают в последние годы. И продолжат еще умирать. Ни один подлинный поэт не переживет русскую цивилизацию. Так получается, и так получилось.

Станислав Белковский,
политолог, учредитель Института национальной стратегии (Москва)

 

Но
Смерть
припрыгав
как бессмысленная птица
в последний раз в последний разум мой глядится
и выводок ее пускай щебечет там я ухожу из нашей речи не проснуться
бог-Мандельштам!
куда же мне вернуться
"звук сузился, слова шипят"
куда мне возвратиться
бог-Мандельштам

Михаил Генделев

...Не будет преувеличением сказать, что мы все и всегда подражали ему. Подражали не во всем, конечно, - но зато всегда и мы все.
Каждый находил в нем нечто, чему был не в силах не подражать.
Потому что основная мысль в общении с ним была такая: я тоже так хочу. И буду.
Не завистливое "мне никогда так не" и не надсадное "а я ещё и не так". А именно энергичное "хочу и буду".
Проявиться это могло в чем угодно: одни могли позаимствовать его эксцентричный стиль, другие – звериное жизнелюбие, третьи – трансцендентный ни на чем не основанный оптимизм.
Не уверен, что все это не было частью его художественного замысла. Поэт – он ведь поёт свою жизнь, как стихи, вот он и выпел вместе с ней всех нас – по крайней мере в части этих наших эмоциональных движений.
И теперь мы все - и есть Генделев. Миша оставил нам - нас самих. Таких, какими бы мы без него никак не получились.
Спасибо.

Дан (Дмитрий) Бялик,
Иерусалим - Москва - Киев - Минск

 

…Генделев для меня - друг-учитель, гуру сочной жизни. Творчество, женщины, еда, алкоголь, юмор, работа, друзья, щедрость - все это Миша умел лучше других.
Он потрясающе точный и желанный пример успешной жизни, такой путь хочется повторить и потом, встретившись с ним другом мире, с гордостью отчитаться: "Мастер, я справился!" И это то, что нам сейчас остается - стараться максимально походить на него во всем, за что мы его любили. И тогда, возможно, мир будет выглядеть почти так же, как при Генделеве - ярко, весело, вкусно.

Виталий Чирков,
журналист, редактор (Киев - Тель-Авив)

 

...Сегодня ночью, и утром, и сейчас это невозможно осознать - Миши нет.
Мишки, Мишеньки, Поэта, Старика - как только не называли его в этом странном разновозрастном кругу, центром которого он был столько лет.
Ни разу за долгие недели его болезни даже мимолетно не мелькнула мысль о плохом, о том, что он может уйти. Миша и Смерть? Да бросьте, он столько раз потешался над ней, дразнил, играл со старухой в салочки - и оставлял растерянно стоять посреди рубленых строк и бабочек-строф...
Его витальность, и жизнелюбие, и приправленный изысканной желчью оптимизм удивительно сочетались с детской наивностью, отцовской заботливостью, еврейской хлопотливостью. После самой разухабистой пьянки всегда позвонит: узнать ли, как добрались, похвалить ли печеный баклажан, попенять ли, что цыплята были суховаты... Казалось, он учил меня чечевице со шкварками и припущенной тыкве, а на самом деле - делился искусством принимать гостей, наотмашь, безудержно, чтобы ломился стол и негде сесть, чтобы шумно, дымно и радостно. Его дом - московский ли, иерусалимский ли - всегда был и сгустком энергии, и вожделенным оазисом посреди суеты сует.
А еще - он учил слушать музыку стиха, и говорить - не только про стихи, про любое интересное, живое, умное. К нему тянулись, им восхищались, на него ворчали - опять, дескать, видели Старика с сигаретой...
Сегодня ворчать не на кого. Надо просто вспомнить, как он ждал нас - с накрытым столом, графинчиками разного калибра - кому кизиловой? кому ореховой? - и стопкой исписанных листов, с новым и непременно прекрасным.
Надо налить рюмку и обязательно сказать его любимое: "За радость общения, друзья мои! Мы поразительно хорошо живем."
Думаю, он будет рад.

Ольга Ципенюк,
Тель-Авив, Москва

 

Что
жизнь мучительная
повторим как повторяем
пролет

над балками нерусского сарая
слепой
как
мотылек

а
что
как мотылек оно бессмертье это
смотри

зари симметрию зари
заката и рассвета
и
тьму внутри.

Михаил Генделев

…Сейчас не время для мемуаров и воспоминаний – хихикать от ума и писать "Труды и дни" еще успеем. К тому же, в несколько строк не вместить более четверти века дружбы, а Миша был больше чем другом – он был семьей в том высшем смысле, в каком кровь становится единой духовной субстанцией.
С мертвыми разговора нет. Как-то ему привиделось, что они нас не слышат, ибо зовут их теперь иначе, у них иной, свой язык – потому собственный язык, и другие имена, и другое небо.
В эти горестные дни, "на дне которых тьма", хотелось бы сказать одно: Мишина жизнь, со всем ее внешним хаосом, безалаберностью, пиджаками и галстуками, бранзулетками, пенсне, поездами и самолетами, мельтешением политиков и аналитиков, женщинами, ссорами, квартирами, застольями, друзьями была в той же мере работой искусства, что и его стихи.
В последние годы он раздавал долги, словно спешил исправить то, что некогда натворил по молодости, незнанию или непониманию. Долгов у него более не осталось. Все выполнено и сделано. Он был врачом и оставался отличным диагностом, в последней операции сознательно шел на риск и, проиграв, сознательно (на этом настаиваю) поставил точку. Не сдался, а прекратил страдания. И в этот миг смерти и последней победы жизнь сочинителя стихов и поэта Михаила Генделева обрела окончательную законченность и завершенность.

Сергей Шаргородский,
Иерусалим - Киев

 

...Миша был крайне мужественным человеком. Он проявил себя таким во время войны в Ливане – я думаю, что в каком-то смысле, он себя так чистил под Лермонтова. Недаром одно из его стихотворений называется "Говорит Михаил Генделев", совсем по-лермонтовски. Когда Миша сильно приболел, то вел себя столь же мужественно. Он был романтической фигурой. И свою романтическую игру он вел с большим благородством. До самого финала.Мы были знакомы с Мишей больше 30 лет. Когда только приехали, поселились в центре абсорбции в Гило. Однажды я возвращался вечером – вижу Генделева в военной форме, красных ботинках – он уже тогда был военврачом. Миша знал, что форма ему очень к лицу. Для меня же это был шок – после стольких лет увидеть старого, еще по Питеру, знакомого в такой одежке. В совершенно иной ипостаси. Почему-то мне это особо запомнилось.

Александр Окунь,
художник, писатель (Иерусалим)

Ветхозаветная тишина
Сирой полыни крестик
Похоронили поэта на
Самом высоком месте
 

 

МЦ 

...Если предположить, что душа Генделева способна подняться на полтора–два метра над телом, то вид с могилы ее бы восхитил. Иудейские горы сколько хватит взгляда. Все коричневое, плавное, зеленое, и кремовые кубики домов, и синее небо в облаках. Тот же вид, что провожает на главном выезде из Иерусалима, только с еще более высокой точки. Для наслаждения видом надо также предположить, что душа обладает классическим человеческим зрением.
Проверить, существует ли сознание вне тела, что означает ответить на вопрос "есть ли жизнь после смерти?" Мы не можем. Мы не можем, но нам придется. И, к сожалению, Генделев это уже проверяет.
Я уверен, что еще несколько лет он бы прекрасно обошелся без этого знания, но предположим, что есть. Не исключено, что есть.
Тогда грустно. Да, мы потеряли Мишу. Но одного Мишу. И сохранили все остальное. А он потерял всех нас. Сразу. Всех вообще. Не считая возможность писать стихи, любить женщин, веселиться, вкусно готовить, пить водку, интересно разговаривать. То есть, каким же крутым местом должен быть рай, если он компенсирует такую серьезную потерю?
И почему, чтобы попасть в это крутое место, надо сначала обязательно умереть?!
Словом, лично мне жалко не столько всех осиротевших нас, хотя, конечно, нас жалко, но прежде всего Генделева. Он так любил жизнь! Он так не хотел умирать, не умел умирать, боялся смерти. Тщательно разбирался с ней стихами. Ужас.
Или все–таки я не прав, и Закон Сохранения как один из самых фундаментальных и универсальных законов Вселенной работает и на том свете? Тогда потеря Мишей всего, что у него было, должна быть ему очень и очень серьезно скомпенсирована. Прямо вот очень серьезно. Может, компанией Гомера, Горация, Данте, Шекспира, Блейка, Пушкина, Мандельштама и Бродского? Х** У*******о. Хорошая компания. Достойная. Генделев очень любил достойные компании.
Но это ему, Мише. А нам? Тут?... Ну ладно, Бог с нами. Не хочется мелочится. Мы потерпим. Лишь бы ему там было хорошо. Вид с могилы уже удался. Хорошо для налаживания новой оптики души. А дальше Генделев сам разберется. Он умеет улаживать дела.
 

Арсен Ревазов,
Москва - Иерусалим

P.S.Миша, как же так!? Ты позавчера был жив, а сегодня в честь тебя можно улицы называть?!?
 

Я к вам вернусь
ещё бы только свет
стоял всю ночь
и на реке
кричала
в одеждах праздничных
— ну а меня всё нет —
какая-нибудь память одичало
и чтоб
к водам пустынного причала
сошли друзья моих весёлых лет

я к вам вернусь
и он напрасно вертит
нанизанные бусины
— все врут —
предчувствиям не верьте
— серебрянный —
я выскользну из рук
и обернусь
и грохнет сердца стук от юности и от бессмертья

я к вам вернусь
от тишины оторван
своей
от тишины и забытья
и белой памяти для поцелуя я
подставлю горло:
шепчете мне вздор вы!
и лица обратят ко мне друзья
чудовища
из завизжавшей прорвы.

Михаил Генделев

...С горя тупеешь, невольно лезет в голову идиотское "самый человечный человек". Самый не самый, но Миша был добрейшим, открытым и попросту очень хорошим мужиком, помогавшим искренне и бескорыстно. Я был в Израиле... да никем я не был в Израиле, когда он был ГЕНДЕЛЕВЫМ во всем русскоязычном мире. Держался запросто (и тоже искренне), помогал, помогал реально. Большой литератор и яркая, масштабная личность. Вспоминается Визбор: "Уходит наше поколенье, рудиментом в нынешних мирах"…

Сергей Бавли,
редактор газеты "Спорт день за днем"
(Тель-Авив, Санкт-Петербург) 

источник

 

 

[447x550]БИОГРАФИЯ

 

ГЕ́НДЕЛЕВ Михаил Самуилович (Самюэлевич; 1950, Ленинград, – 2009, Иерусалим), израильский поэт, прозаик. Писал на русском языке. Родился в семье служащих. После окончания лечебного факультета Ленинградского санитарно-гигиенического медицинского института в 1975–76 гг. работал спортивным врачом. Стихи начал писать в середине 1960-х гг., позднее вошел в круг авторов ленинградской школы неофициальной литературы. Выпустил в самиздате несколько сборников стихов. Часть написанных в первой половине 1970-х гг. стихов вошла в сборник «Въезд в Иерусалим» (Т.-А., 1979). В 1977 г. переехал в Израиль. В 1978–79 гг. жил в Беер-Шеве, работал врачом в больнице «Сорока», с 1979 г. — в Иерусалиме. В 1979–80 гг. проходил службу в Армии обороны Израиля, участвовал в Ливанской войне.

В Иерусалиме Генделев вошел в круг литераторов, которые декларировали создание «израильской русскоязычной литературы» (Э. Люксембург, А. Верник, Л. Гиршович, Майя Каганская, Я. Цигельман и другие), ориентированной на израильские литературные традиции и реалии. В 1980-х гг. вышли книги стихов Генделева «Послания к лемурам» (Иер., 1981) и «Стихотворения Михаила Генделева» (Иер., 1984). В стихах о Ливанской войне сочетаются традиции русской поэзии и библейской поэтики («Ода на взятие Тира и Сидона»), эпическое и лирическое начало («Война в саду», «Ночные маневры в Бейт Джубрин» и другие). Стихи Генделева публиковались в израильских журналах «Сион», «22», «Время и мы», в парижских журналах «Эхо» и «Континент». Генделев переводил произведения средневековых еврейских поэтов и современных израильских авторов (переводы печатались в израильских журналах «Узы» и «Земля и народ»); в 1992 г. вышла книга стихов и прозы Х. Гури «Огненные цветы» в переводе Генделева (Иер., издательство «Библиотека-Алия»).