Иегуда Амихай
Иегуда Амихай родился в 1924 году в Германии. Начиная с 1936 года он жил в Иерусалиме. Он был певцом этого города, причем писал о нем, обращаясь ко всем его жителям – и к евреям, и к арабам.
Язык Амихая насыщен словами как древнего, так и современного иврита. Его стихи изобилуют оригинальными метафорами, но в то же время не переусложнены. Порой они трагичны, но есть в них и юмор, чаще всего невеселый. Да и как иначе писать о судьбе еврейского народа? Амихай часто находил сюжеты в истории, но он не констатировал факты, а пытался их осмыслить. Суть его поэзии – это философия истории.
Как человек, он всегда был остроумен и ироничен. Этот скептик не любил красивых слов, но умел ценить правду, в том числе и горькую правду. Он был необычайно доброжелательным человеком. Из людей, лишенных иллюзий, получаются подлинные гуманисты.
Шамай Голан, израильский прозаик
Все поколения до меня
Все поколения до меня вложили в меня
частичку за частичкой, чтобы я
возник однажды здесь, в Иерусалиме,
сразу, за один прием, словно молитвенный дом,
или благотворительное заведение.
Это обязывает. Имя мое — это имя тех,
что сложили меня.
Это обязывает.
Приближаюсь к возрасту,
в котором умер отец. На моем завещании много
заплат.
Я должен менять свою жизнь и смерть каждый день,
чтобы исполнить все пророчества, предвещанные мне.
Чтобы они не обернулись ложью. Это обязывает.
Я оставил позади свое сорокалетие.
Уже есть работы, которые я не получу
из-за этого. Если бы я был в Аушвице,
меня бы не послали на работу,
а прямо в газовую камеру.
Это обязывает.
Из каждых трех или четырех в комнате
Из каждых трех или четырех в комнате
один всегда стоит у окна.
Он обязан увидеть несправедливость в терниях
и пожар на холме.
Он обязан увидеть, как уцелевших людей
возвращают вечерами домой, словно разменную монету.
Из каждых трех или четырех в комнате
один всегда стоит у окна.
Волосы его темны над размышлениями его.
А за ним, позади, слова.
А впереди — голоса, бродяги без заплечных мешков.
Сердца без припасов, пророчества без воды
и большие камни, поставленные там
и оставшиеся закрытыми, словно письма
без адреса и адресата.
Синагога во Флоренции
Во дворе разлита весенняя нега,
цветет дерево,
четыре девочки играют
в перерыве между двумя уроками
святого языка
перед мраморной стеной мемориальной:
Леви, Сонино, Касуто и другие
в ровных строчках,
словно в газете
или в торе.
А дерево здесь стоит не в память
чего бы то ни было,
а в память этой весны,
ариведерчи, отец наш,
бона ноте, царь наш.
Слезы в глазах —
словно сухие крошки в кармане,
оставшиеся от съеденного пирога.
Бона ноте, Сонино,
ариведерчи, шесть миллионов,
девочки, и дерево, и крошки.
Свободна
Свободна, свободна она, свободна от тела,
и от души свободна, и от крови, а кровь она и есть душа.
Свободна от желаний, и свободна от внезапного страха,
и от страха за меня, свободна от уважения, свободна
от стыда,
свободна от надежды и отчаяния, огня и воды,
свободна от цвета очей своих и от цвета волос,
свободна от мебели, свободна от ложки, ножа и вилки,
свободна от Иерусалима небесного и Иерусалима земного,
свободна от личности и от удостоверения личности,
свободна от печатей круглых,
и от печатей квадратных,
свободна от фотографий, и свободна от прищепок,
свободна она, свободна.
И все буквы, и все номера,
обозначавшие жизнь ее, тоже свободны
для новых сочетаний и новых судеб, и новых игр
всех новых поколений, что придут после нее.
Одна-единственная дверь
Она вышла в одну-единственную дверь,
через которую выходят из этого мира все умершие.
Это та одна-единственная дверь,
через которую входят в мир.
И новое имя ее,
как у всех:
блаженнапамятьее.
А полностью имя ее отныне и до Страшного Суда:
Фрида Блаженнапамятьее.
Сад, посаженный
Сад, посаженный в честь парня, павшего на войне,
стал походить на него, каким он был
двадцать восемь лет тому назад.
Старые родители его приходят сюда
почти каждый день — посидеть на скамейке
и посмотреть на него.
И каждую ночь жужжит в саду память,
словно моторчик.
А днем его не слыхать.
Мельница в Ямин-Моше
Мельница эта никогда не молола муки.
Она молола ветер и птиц
желаний Бялика, она молола
слова и время, она молола
дождь и даже орудийные снаряды,
но никогда не молола муки.
Теперь она обнаружила нас,
и каждый день она мелет наши жизни,
чтобы приготовить из нас муку мира,
чтобы испечь из нее хлеб мира
для поколений грядущих.
Перевел с иврита Александр Воловик
Из книги «Стихи о Иерусалиме»Перевод с иврита Анатолия Кудрявицкого
Город поношенных евреев
Иерусалим – город поношенных евреев с плеча Истории,
еврейского секонд-хэнда, немного продранного, дешевого.
И еще он – Глаз, обращенный к Сиону. И все глаза
умерших и живых, треснутые как яйца
у края котенка – чтобы город
насыщался, тучнел, богател.Иерусалим – город усталых евреев,
бодрящихся по праздникам, танцующих,
как цирковые медведи, на ноющих ногах.Кто нужен Иерусалиму? Не мэр, нет,
но дрессировщик с хлыстом в руках,
способный укрощатъ пророчества, гнать пророков
по арене, кругами, галопом, учить их метить камешками
свой опасный путь к апофеозу.Потом они все равно спрыгнут с высот –
под гром аплодисментов и орудийной канонады.И Глаз, обращенный к Сиону, затуманится слезами.
Повторяется ли история
Не знаю, повторяется ли история,
но ты не станешь прежней, это точно.Помню, как город был поделен
не между евреями и арабами,
а между тобой и мной.
Тогда мы были вместе.Мы сделали себе убежище из тревог,
мы построили дом из смертоносных войн,
как северяне строят теплые,
надежные жилища из мертвенных
ледяных плит.И вот город стал единым,
но мы – расстались.Теперь я понимаю – история не повторяется,
как я всегда понимал:
ты не останешься такой, как прежде.
Плач по убитому на войне
Господин Беренджер, чей сын
пал в бою у Суэцкого канала, вырытого иностранцами
для прохода судов через пустыню,
встретился мне у Яффских ворот.Он очень исхудал – потерял столько же,
сколько весил его сын.
Потому он легко плывет по аллее –
как лес, сплавляемый по реке.
Подобно наружной стене здания
Неожиданно и слишком рано
я понимаю, что живу.
Как будто внутренняя стена здания
стала наружной – после войн и разрушений.Я почти забыл,
каково быть внутри. Ни боли,
ни любви. Близь и даль
от меня теперь на равном расстоянии.
Они синонимы.Никогда не думал, что с красками
может случиться такое. Как будто с людьми:
голубизна спит в памяти вечерней синевы,
бледность осеняет фиолетовую дремоту. Ветер,
не имеющий запаха, приносит ароматы
издалека. Листья цветка хацав* засыхют
гораздо раньше белых лепестков, –
и не узнать им теперь весеннего расцвета
зелени и темной любви.Я гляжу вверх, на горы. Теперь я понимаю,
что это такое – обращать взгляд ввысь,
какое это тяжкое испытание. О бремя страстей,
мука-которую-пора-изжить!
________________
* Хацав – полевой цветок, листья которого засыхают и отпадают весной, а белый цветок распускается лишь осенью.
