Эфраим СЕВЕЛА 

 СОЛДАТСКИЕ ШТАНЫ 



Солдатские штаны. Цвета хаки. Или оливкового цвета. В 
зависимости от  рода войск. С обилием карманов сзади и спереди. Заправленные в 
 шерстяные носки и в высокие армейские ботинки, которые весят полпуда, 
 особенно в такую жару, какая бывает на Ближнем Востоке. 
 Казалось бы, что поэтического и возвышенного может быть в солдатских 
штанах? Простите, но это для вас. А что касается меня... то, когда я 
 вижу эти самые солдатские штаны цвета хаки или оливкового цвета, только 
 что выстиранные и вывернутые наизнанку со швами наружу и множеством 
 болтающихся карманов, вывешенные для просушки на балконе иерусалимского 
 дома, мое сердце начинает биться учащенно. 
 Потому что это уже не штаны, а флаг, сообщающий всем окружающим 
 балконам, что обладатель этих штанов, хозяин дома, благополучно 
 вернулся из армии, жена, плача от счастья, выстирала их и гордо 
 вывесила штанинами вверх и в разные cтороны для всеобщего обозрения, 
 как знак семейного торжества. 

Когда кончилась война Судного дня и первые партии солдат хлынули 
домой с Голанских высот и Суэцкого канала, бородатые, просоленные и 
грязные, на многих балконах Иерусалима затрепетали на сухом ветерке 
 солдатские штаны цвета хаки и оливкового цвета, с которых жены и 
 матери, мешая слезы с мыльной пеной, отстирали песок пустынь и копоть 
 взрывчатки. 
  Свесившись с бельевых веревок, солдатские штаны словно кричали всей 
 улице со своих балконов: 

 - В нашем доме полный порядок! Радуйтесь, люди добрые, вместе с нами! 


 А на тех балконах, где не было видно солдатских штанов и сиротливо 
 болтались пустые бельевые веревки, было траурно неуютно и одиноко. 


В те дома или еще не вернулись, или уже никогда не вернутся мужчины. 


 Я помню старушку, сгорбленную, опершуюся на посох, сощурившуюся .
   Она пальцем считала каждую пару и бормотала, как молитву:
- Слава Богу, слава Богу... Еще раз слава Богу. Господи наш, никого 
 не обойди, вывесь на каждом балконе солдатские штаны. 


 Глядя на эту бабушку, я, к тому времени тоже демобилизованный и 
 вывесивший свои выстиранные штаны на нашем балконе, вспомнил такую же 
 старушку, что повстречалась нам в первый день войны, когда мы, 
 резервисты, только что облачившиеся в военную форму, еще не 
 опомнившиеся от неожиданности, мчались в реквизированных для нужд армии 
 пассажирских автобусах из Иерусалима на север, к Голанским высотам. 
 
 
 В нашем автобусе было человек пятьдесят солдат. Новенькое 
 обмундирование еще мешковато и неудобно сидело на нас, каски сползали 
 на глаза на всех неровностях дороги. Мы были взвинчены, день был сухой 
 и жаркий, в горле пересохло, язык стал шершавым, как наждак. Мы 
 мучительно хотели пить. 

 
 Шофер автобуса не меньше остальных страдал от жажды, и хоть был 
 строжайший приказ не останавливаясь мчаться к Голанам на помощь нашим 
 отступающим частям, как только мы въехали в какой-то поселок, подрулил 
 к маленькому магазину с бутылками кока-колы на вывеске и со скрежетом 
 затормозил, распахнув и передние и задние двери. 


 Пятьдесят солдат ворвались в эту крохотную лавочку. Вернее, там 
 поместилось не больше десяти, остальные толпились снаружи, и им из рук 
 в руки передавали поверх касок запотевшие в холодильнике бутылки. 
 
 
 Хозяйка магазина, женщина лет под семьдесят, очень похожая на Голду 
 Меир, суетилась у прилавка. В считанные минуты мы опустошили весь 
 магазин. Выпили все, что было возможно пить. Всю кока-колу, содовую 
 воду, апельсиновый и грейпфрутовый соки. Тем, кому не хватило напитков, 
 пришлось довольствоваться водой из крана. 

 
 Старушка отдала нам весь свой товар, все запасы. Магазин был 
 крохотный, не из богатых, и все, что мы выпили, было единственным 
 достоянием старенькой хозяйки. 
Освежившись и ожив, мы полезли в карманы за деньгами. 
 - Сколько с нас, мамаша? 
Солдаты весело галдели, суя ей деньги. Задние с улицы передавали 
 смятые фунтовые бумажки, пригоршни мелочи. 
 Хозяйка магазина подняла руку, как бы отстраняя деньги, и шум 
 понемногу улегся. 
- Не надо платить,- тихо сказала старушка. 
- Я вас очень прошу. Заплатите потом... когда поедете назад... 

Только, будьте добры, вернитесь живыми... Ладно? Тогда и заплатите мне. 


 Каюсь, я не уплатил за напитки и после войны. Никак не мог вспомнить, 
 какой дорогой мы ехали на фронт, в каком поселке остановились попить. 


 Но когда я увидел старушку с посохом, считавшую скрюченным пальцем 
 солдатские штаны, вывешенные после стирки на иерусалимских балконах, я 
 вспомнил и ту, что напоила нас в первый день войны, отдав все, что 
 имела. И хоть у меня давно нет своей матери, как никогда прежде, я 
 почувствовал, что еще не осиротел.