Это цитата сообщения Мария_Вера Оригинальное сообщение

«Больше сия любви никто же не иметь, да кто душу положит за други своя»

Чадца моя, не любим словом, ниже языком, но делом и истиною.

I Иоанна 3.18



До конца несла ты крест свой безответно
и сошла со сцены незаметно.




Совсем не случайно, что уже тогда женщин называли «солдатами здоровья». Они и умирали как солдаты. Не имея чинов, они с честью проносили через горнило войны высокое звание русской женщины. И даже через многие годы участники войны с большой теплотой вспоминали о сестрах милосердия. «Прошло уже 18—19 лет с тех пор, — писал в одном из писем П. В. Цесареский, земский врач, участник войны, — а все еще как живые стоят передо мною эти труженицы в блеске окружающего их ореола милосердия, добра, ласки, заботы, участия, усердия к делу, неутомимости, самоотвержения…» Знакомый со многими женщинами — участницами войны не только по корреспонденциям, Ф. М. Достоевский давал им такую оценку: «После нынешней войны, в которую так высоко, так светло проявила себя наша женщина, нельзя уже сомневаться в том высоком уделе, который несомненно ожидает ее между нами. Наконец-то падут вековые предрассудки, и «варварская» Россия покажет какое место отведет она у себя «матушке» и «сестрице» русского солдата, самоотверженице и мученице за русского человека…»

Задолго до основного потока вольнонаемных сестер в Болгарию отправились отряды уже проверенных «старейших» общин. В июне - июле 1877 г. в Румынию и на Кавказ было послано семь групп, меньше 20 человек в каждой. 32 крестовоздвиженские сестры во главе с Щеховской и Надеждиной действовали у основной переправы русских войск через Дунай близ Зимницы, позднее их сменили сестры общины Святого Георгия. 27 сестер Георгиевской общины во главе с уже пожилой, но неутомимой Е. П. Карцевой до переправы русских войск трудились на этапах в Румынии, а потом попали в Болгарию. Они были из числа немногих медиков, допущенных на передовые позиции близ осажденной Плевны, где находился Склифосовский — решительный противник присутствия женщин на передовой (подобное разрешение выдавалось только главными уполномоченными Общества Красного Креста). Условия, в которых оказались женщины из этого отряда в Боготе, им самим с трудом поддавались описанию: «Весь госпиталь раскинут на вспаханном поле: и потому — грязь непроходная и до того клейкая, что через несколько шагов, вы таскаете как бы страшные кандалы; а при малейшем дожде до того скользко, что двигаешься с постоянным страхом. Зимой со всех сторон занесены палатки госпиталя. Сестры сильно перезябли, они помещаются доселе в юртах — дырявые стены юрт дают свободный ход всем четырем ветрам, дождь и снег проскользают постоянно неожиданными гостями. Пол промерзший; а после полудня или после топки — грязь и слякоть. К утру юрты так стынут, что нужно отогреть заледеневшие сапоги прежде, чем надеть их. Если ночью была вьюга, то платье выгребают из-под снега и тут же надевают его. Одна из сестер слегка отморозила себе ноги. Все эти невзгоды переносятся пока бодро и весело, всякий новый сюрприз в юрте, в роде ледяных сосулек... застывших сапог, отогреваемых на жаровне, возбуждает смех. Серьезно больных... нет, но прихварывают постоянно. Старушка (Карцева. — А. П) переносит пока войну геройски». Карцева писала о себе в Россию: «Не тоскуйте обо мне! По милости Господа, я молодцом, и, кроме начавшегося к осени ревматизма, никаких недугов не знаю».Сестры Карцевой, последовавшие за стремительно передвигавшимися русскими отрядами, преодолели Шипкинский перевал и, пройдя почти через всю Болгарию, трудились в Адрианополе и Филиппополе, в непосредственной близи к Турции. В Яссах с июня 1877 г. находился отряд Свято-Троицкой общины (20 человек) во главе с весьма пожилой настоятельницей Е. А. Кублицкой. В числе этих сестер находилась баронесса Ю. П. Вревская, друг и корреспондент И. С. Тургенева, который при ее отправлении на Балканы в качестве сестры милосердия писал: «Мое самое искреннее сочувствие будет сопровождать Вас в Вашем тяжелом странствовании. Желаю от всей души, чтобы взятый Вами на себя подвиг не оказался непосильным...» Ю. П. Вревская заразилась пятнистым тифом и умерла в одном из госпиталей 5 февраля 1878 г. Именно в память о ней в сентябре того же года Тургенев создал одно из своих стихотворений в прозе.
К концу 1877 г. поток мелких отрядов общинных сестер и женщин-добровольцев был приостановлен, так как начальство сочло достаточным их наличное число в военных госпиталях. Однако в начале 1878 г. в армии разразилась эпидемия сыпного тифа и значительная часть медицинского персонала им переболела, так что с февраля на театр войны был организован второй поток вновь подготовленных сестер. Более того, около 50 женщин, по расстроенному состоянию здоровья вернувшихся в Россию, снова отправились в Болгарию и на Кавказ, стремясь туда с завидным упорством. По примерным подсчетам в войне в качестве медицинского и санитарного персонала участвовало около 1300 женщин. Из них более сорока скончалось, и практически все перенесли ту или иную форму тифа или лихорадки

Но война дала понять, что одного энтузиазма в таком важном деле, как уход за ранеными, недостаточно. Необходимы были знания, навыки, организация. Силы «частной помощи» (такое официальное название получили отряды сестер милосердия, лазареты, склады с медикаментами, одеждой и питанием) должны были усилить средства, имевшиеся в распоряжении медицинской службы Дунайской армии. К глубокому сожалению, подробных сведений об их деятельности на войне и в тылу не имеется, не сохранились даже списки, по которым можно было бы установить количество и фамилии женщин, отправленных на театр военных действий. В отчете «высочайше призванный на должность главнокомандующего» П. А. Рихтер сообщает о 300 сестрах милосердия, работавших в госпиталях, на перевязочных пунктах и других формированиях. Данные эти далеко не полные. И приходится верить сообщению, сделанному 13 декабря 1877 года на общем собрании представителей Общества попечения о раненых и больных воинах, что «на службе Общества в Болгарии, Румынии и Ясско-Кищиневском округе... врачей 113, аптекарей 19, студентов 90, студенток 29, фельдшериц 35, фельдшеров 112, сестер 658, сиделок 17, санитаров 360».

Не меньшую трудность для описания деятельности русских женщин в освободительной войне представляет почти полное отсутствие собственноручных свидетельств. Дошедшие до наших дней немногочисленные письма, дневники, воспоминания пронизаны особой скромностью и иногда просто не позволяют установить, кем они написаны, в лучшем случае под ними стоят лишь инициалы.

В ночь с 14 на 15 июня передовые части русской армии форсировали Дунай. Успех переправы был полным и достигнут с относительно небольшими потерями — 295 убитыми и утонув­шими и 420 ранеными. «Большое историческое событие пережито нами 15 июня,— вспоминала сестра милосердия Гривцева,— славный переход через Дунай долго останется в памяти у всех».

Первые жертвы, первая кровь, первые человеческие муки. «Привезли раненых. Боже мой, какой ужасный вид! — зависала в свой дневник сестра милосердия Духонина.— Мясо висит кусками, раны страшные, не могла смотреть равнодушно на все эти виды и боли наших страдальцев! Нервы одолели, не хватило характера — убежала... Но вот везут еще раненых... Я опять вернулась назад... и принялась за дело, как опытная сестра милосердия. Нельзя выразить того, как я чувствовала себя счастливой, когда мне удавалось сделать удачную перевязку и облегчить муки страдальцев»

Перейдя Дунай, русские войска продолжали наступление по трем направлениям: на запад, где главные события развернулись вокруг Никополя и Плевны, на юг — к Шипкинскому перевалу, через который вел кратчайший путь к столице Турции, на восток — в направлении Рущука. Следом за войсками в Болгарию вступили 5 военно-временных госпиталей на 3150 мест, несколько лазаретов Красного Креста, питательные пункты, аптечные и вещевые склады, чуть позднее к ним присоединились летучие санитарные отряды, сформированные в Петербурге.

Где бы ни находились корпуса, дивизии, бригады, полки, какие бы задачи они ни решали, как бы ни изменчива была обстановка, всюду за ними следовали люди, готовые в любую минуту вступить в борьбу со смертью. «Началась наша военная жизнь,— сообщает сестра милосердия Георгиевской общины из-под Тырнова.— Вот уже больше 2-х недель, как мы, семнадцать сестер, живем в одной комнате, в которой, кроме весьма плохих кроватей, нет никакой мебели».

Быт сестер милосердия и женщин-врачей был далек от минимума удобств. «Сестры при госпитале,— писал С. П. Боткин,— располагались в юртах. Вчера при мне в железном ведре им принесли щей, в другой кастрюле котлеты рубленые, в третьей кастрюле картофель жареный. Все это холодно, невкусно; есть это нужно, сидя на пустых ящиках и держа тарелку в одной руке, а другою справляться вместо вилки». Нередко врачи и сестры оставались сутками на одних сухарях. А ведь были и парадные борщи, и битки в соусе, готовившиеся к визиту высоких гостей.

Вступление русских войск на землю Болгарии и освобождение первых городов вызвало в болгарском народе особый прилив братских чувств. Русские женщины стали свидетельницами их искреннего проявления. Вот как описывает встречу в Тырнове сестра милосердия Георгиевской общины. «Трудно описать восторг болгар при виде первых русских женщин. Люди окружили нас, всякий предлагал у него остановиться. Мы вошли в ближайший дом. Надо было видеть радость хозяев: старые и малые — все пришли в нашу комнату с нами поздороваться, сказать свое приветственное слово: «добре дошла», не знают как посадить, как угостить».

Не менее теплый прием был устроен русским женщинам в Габрово. «Глубоко тронула меня одна болгарская старушка,— писала на родину сестра милосердия, подписавшаяся инициалами А. К.— Задыхаясь, она подбежала ко мне с цветами в руках, стала гладить меня по лицу, потом взяла мою голову в обе руки, перекрестила и сказала: «Такая младая, да поможет тебе господь». На болгарской земле русские женщины наглядно убедились, что стоило болгарскому народу пять веков турецкого владычества. «Нельзя было при виде их (болгар.— -Б. К.) не удивиться терпению этих страдальцев и не признать варварства турок,— сообщала в письме Александра Александровна Теплякова,— так изуродовавших людей и не щадивших даже грудных малюток. Казалось, радоваться этому несчастному народу в диковинку».

В июле и в августе главные события развернулись на Шипке. Армия Сулеймана-паши рвалась в Северную Болгарию. Героизм защитников Шипкинского перевала достаточно известен. Менее подробно описаны события, происходившие в тылу русских войск и болгарских ополченцев.

Нелегкие дни переживали те, кто работал в дивизионных лазаретах, на перевязочных пунктах, в госпиталях. «Подъезжая к Габрову,— сообщает в своем дневнике жена командира Подольского полка Е. В. Духонина,— мы были поражены неприятным известием, что начальник дивизии генерал Драгомиров сильно ранен и ждет прибытия нашего лазарета. Несмотря на позднее время (12 часов ночи), весь медицинский персонал и я отправились в монастырь навестить раненого.. При нем находилась сестра Красного Креста Юханцева... К нам вышел ординарец и передал приказание... приготовиться сопровождать генерала в Россию».

За время невероятно жестоких боев и героического шипкинского сидения через руки четырех сестер милосердия: Софьи Александровны Энгельгард, Ольги Николаевны Юханцевой, Александры Александровны Тепляковой и Елены Васильевны Духониной — прошло более трех тысяч раненых и обмороженных русских солдат и болгарских ополченцев. «Окончился пятисуточный кровавый бой на Шипке. Целый день подвозили раненых, ко мне поместили еще 150 человек. Работы страшно много»,— записала в свой дневник Духонина. «Пятнадцатого августа прибыл к нам в Габрово профессор Склифосовский с двумя ассистентами и несколькими врачами Красного Креста,— сообщала в письме А. Теплякова.— С появлением профессора в операционную комнату с раннего утра до поздней ночи вносили несчастные жертвы, хлороформировали их и, предав тяжелому сну, начинали действовать ножом и пилой. Долго не могла я слышать звука этой пилы по обнаженной кости и видеть отрезанные валяющиеся члены ».

На смену неимоверной жаре пришла осень с проливными дождями, сырыми густыми туманами, с темными долгими ночами, и, как говорили, «на место Сулеймана явился другой враг — мороз». На 20 ноября в лазаретах 9-й и 14-й дивизий находилось 2600 человек, и по мере усиления холодов эта цифра возрастала. Шипкинская оборона, вписавшая героическую страницу в летопись русско-турецкой войны, стала еще одним подтверждением беспредельной стойкости русских солдат, верности их воинскому долгу и величайшего терпения. Никогда не изгладятся в памяти русского и болгарского народов эти месяцы, кровью скрепившие братскую дружбу, и никогда не будет прощения бездушию и бездарности высшей военной верхушки, обрекавшей на невыносимые трудности и напрасную гибель тысячи лучших сынов России и Болгарии.

Суровая действительность начисто опровергала бытовавшее мнение, изображавшее раненого воина картинным героем с богатырским здоровьем, для которого любая рана пустяк и пребывание в госпитале — лишь досадная случайность. «Велик русский солдат!» — восклицала сестра милосердия Ю. П. Вревская. Но величие солдатской души проявлялось не в псевдогероизме, а в обыденности и даже прозаичности военных будней. «Что за нежные, любящие сердца скрываются за этими грубыми шинелями,— писала родным сестра милосердия Гривцева.— Иногда даже больно видеть, до чего они благодарны за каждое доброе слово, за каждый ласковый взгляд». «Солдаты наши положительно какие то святые: кротость и смирение их для меня были непостижимы»,— вспоминала А. Теплякова.

Но и женщины ни в чем не уступали мужчинам. Так же, как солдаты и офицеры русской армии, они выдержали суровую проверку войной и заслужили своими делами всеобщее восхищение и уважение. «Я видел их 12 числа (сентября.—Б. К.),— писал военный инженер на Шипке генерал Д. Кренке,— они бродили как тени, но работали и не хотели оставить своего поста».

Небольшой болгарский городок Плевна следом за Шипкой стал местом драматических событий. Трижды пытались взять Плевну «открытою силою», и трижды пришлось пережить горечь неудач. «Первое дело под Плевной было неосторожностью, второе — ошибкой, третье — преступлением», — констатировал С П. Боткин. Так или иначе, каждое было оплачено десятками тысяч жизней, реками русской крови.

Если на Шипке сестры милосердия работали в относительной безопасности, вдалеке от места сражения, то при штурмах Плевны, особенно при третьем, их и женщин врачей можно было увидеть на передовых позициях, делавших не только перевязки, но и принимавших участие в сложнейших хирургических операциях. А ведь и здесь дело доходило почти до абсурда. В дневнике врача Варвары Некрасовой сохранилась запись: «Врачи (мужчины.— Б. К.) стараются показать нам, что мы им неровня, что мы столько не смыслим, что мы врачами не будем». Среди некоторых мужчин-врачей бытовало мнение, что «барышни» едва ли способны быть хирургами «ввиду нервозности». Конечно, такой точки зрения придерживались далеко не все. Уже в день Третьей Плевны на одной из осадных батарей младший врач Софья Бальбот доказала, что у женщины достаточно хладнокровия знаний, умений, и даже грохот сражения, свист пуль и разрывы снарядов не в состоянии были помешать операциям. Она же в течение четырех дней, работая в подвижном лазарете 16-й пехотной дивизии, располагавшемся в деревне Тученица, находившейся вблизи боевых порядков, «наложила около 30 гипсовых повязок и проделала более десятка сложных и простых операций». В 47-м военно-временном госпитале «г-жа Бантле произвела ампутацию бедра и экзартикуляцию всех пальцев, Соловьева — ампутацию бедра в верхней трети, Матвеева — резекции локтя, ампутацию голени, плеча, Остроградская — ампутация голени».

«Эти женщины принесли много пользы на главном перевязочном пункте,— оценивал труд сестер милосердия Склифосовский.— И несмотря на то, что пришлось им пережить самые тяжелые испытания в памятный день 30 августа 1877 года, они вынесли все невзгоды мужественно и работали до конца. Может быть, то был единственный пример деятельности сестер милосердия под неприятельскими выстрелами».

Склифосовский, конечно, мог и не знать, что в сражениях на реке Ломе и у Иован-Чифтлика женщины-врачи и сестры милосердия работали в непосредственной близости от поля боя. Об том читаем в дневнике врача Софьи Бестужевой: «12 октября вместе с врачами мы подавали раненым хирургическое пособие. Там же трудились шесть сестер на самом поле сражения под огнем, которые справились с 500 ранеными». В октябре, когда прибывшая из России гвардия штурмовала Горный Дубняк, сестры милосердия Надеждина, Высоцкая, Тихомирова, Шеховская находились за боевыми порядками наступавших войск. В письме к сестре Юлия Вревская сообщала: «Я видела летящие снаряды и дым... К нам непрерывно приносили окровавленных офицеров и солдат. Весь день до поздней ночи мы перевязывали. Нас было только три сестры…»

Ни реальная опасность для собственной жизни, ни страх перед свистом пуль и разрывами снарядов не могли удержать женщин в тылу, когда решалась судьба того или иного сражения. И здесь не обошлось без косноязычия. Невежды распространяли нелепые слухи, будто бы «барыни и барышни нуждаются в сильных ощущениях».

Стремление женщин находиться как можно ближе к полю боя и оказывать помощь раненым не укладывалось ни в какие инструкции и еще менее исходило из «особенностей женской психики». Время убедительно доказало, что это был поистине исторический шаг в судьбе военно-полевой медицины.

Из полковых и дивизионных лазаретов, перевязочных пунктов, разбросанных по всей Болгарии, нескончаемым потоком шли телеги с ранеными, которых направляли в военно-временные госпитали. При постоянном недостатке транспортных средств, при «спешной и лихорадочной эвакуации» многие раненые и больные так и не смогли дождаться отправки в госпиталь, да и для тех, кто попадал в очередной транспорт, путь по каменистым дорогам становился зачастую последним.

Но и в госпитале мучения раненых и больных солдат и офицеров, выдержавших перевозку, не заканчивались. Госпитальную обстановку описывает сестра милосердия Крестовоздвиженской общины. «Госпиталь — это машина, где всякое колесо знает свое дело и идет, как его поставили и пустили. Каждый служащий знает и исполняет свои обязанности. Фельдшер обязан каждое утро перевязать больных, дать лекарство, доктор обязан каждый день навестить больных, старший врач контролирует ординатора, старшего врача контролирует всевозможное начальство, налетающее с таким громом и молнией, что, кажется, все разнесет...»

Но госпиталь — это еще и один из рубежей, где шла борьба за жизни русских воинов, за быстрейшее их выздоровление и становление, и не разносы начальства, а труд самоотверженный, с полной самоотдачей, стал на пути смерти. И не последнее слово в этой борьбе принадлежало женщинам.

Госпитальная палатка. Тусклый свет сальной свечи, стоящей в миске на грубо сколоченном столе. Деревянные нары, разделенные узким проходом, по которому едва можно протиснуться. Входит сестра, молодая девушка в скромном аккуратном костюме.

— Здравствуйте, братцы! — звучит в палатке ее звонкий голос.

Начинается перевязка. Сестра шутит с солдатами, смеется, рассказывает о новостях, и, как замечал очевидец, «по крайней мере духовное состояние больных весьма улучшается».

О возрасте сестер милосердия, принимавших участие в войне, почти ничего не известно. Среди них были и те, кто находился в осажденном Севастополе.

«Премилая особа была эта госпожа Панкратова,— вспоминал один из раненых офицеров.— Женщина уже пожилых лет, простого, надо полагать, происхождения, безо всякого почти образования, она тем не менее являлась любимицей нашего барака... Какая это была хозяйка! Главным образом благодаря ей мы вовремя пили чай, вовремя обедали, вовремя угощались водочкой и красным вином».

Немного сведений сохранилось и о социальном происхождении женщин-медиков. Так, врач П. В. Цесаревский, описывая рабочий день сестры, приводит интересные подробности: «Дело начиналось в 7—8 часов утра и длилось иногда без перерыва до 10—12 часов ночи; обедать приходилось на ходу, здесь между больными, которых иногда скапливалось до 3000; иногда и слать валились здесь же, не было сил дойти до дома. Но вот уже все ушли... а наши сестры, хотя бы та же баронесса Вревская, уже сидит у кого-нибудь из раненых и пишет от него письмо к его родным, другая — Булгакова — вычесывает какому-нибудь солдату полную паразитов голову, там около особенно тяжелых больных дежурит Голицына или Корнилова...»

Как видно, война в значительной степени стерла грани социального неравенства, и рядом с представительницами знатнейших российских династий (в госпитале в Беле работали дочь сенатора Дундукова и княгиня Нарышкина) рука об руку трудились девушки, поиски высокородных родичей которых в геральдической книге привели бы к нулевому результату.
В воспоминаниях Ольги Юханцевой сохранилась запись беседы. «Сестричка, а жалованья сколько получаешь?» — спросил раненый солдат. «Жалованья мы и вовсе не получаем,— последовал ответ.— Мы рады, что можем хотя бы немного помочь вам».

О полнейшей боскорыстности и честности сестер милосердия свидетельствует участник войны: «Солдаты с неохотой отдавали деньги госпитальному бухгалтеру и считали сохранными их только в руках у сестрицы, так как знали, что она их не обидит и в случае смерти отошлет семье».
Последние месяцы войны, пожалуй, были для женщин, находившихся в действующей армии, самыми драматичными. Следом за войсками по узким, труднопроходимым горным дорогам шли госпитали, лазареты, склады. Но еще до того, как основные медицинские силы оказались по ту сторону Балкан, вместе с передовыми отрядами, преодолевая суровую стужу, шли сестры милосердия. готовые в любую минуту прийти на помощь героям. В дневнике А. А. Тепляковой о переходе через Иметлийский перевал повествуют следующие строки: «Узенькая тропинка, по которой мы шли, упираясь на длинные палки, круто поднималась вдоль обрыва... Страшно было смотреть, как по ней втаскивали наши солдаты горные орудия. При штурме турецких креплений при Иметли был ранен полковник Куропаткин (начальник штаба Скобелевского отряда.— Б. К.) и я и Софья (Энгельгард) двое суток не отходили от него».

Почти одновременно в дневнике Е. В. Духониной появилась запись: «Казалось, что силы вот-вот покинут нас. И все же мы были в хорошем настроении духа, так горды и счастливы, что мы две первые, перевалившие через Балканы…» Участница перехода, оставившая под воспоминаниями инициалы А. К., рассказывая о преодолении Балкан, писала, что «при переходе через горы, кто ехал верхом «по-мужски», кто на подводах, запряженных волами, делая по 15—20 верст в сутки. Ночевать приходилось где попало, утром с одеяла приходилось стряхивать лед».

Но трудности на этом не закончились. За Балканами на русскую армию со всей силой обрушился тиф. Он бросал десятки, сотни солдат на ложе из соломы, на доски или просто на голую землю. Он шел вместе с войсками, догонял их в местах, где они располагались на непродолжительный отдых, и, словно многорукий жнец, обрушивался на людей. Его разновидности, еще недостаточно изученные, уносили в день иногда сотни жизней. Борьба с тифом и другими болезнями была не менее тяжелой и жестокой, чем с противником, и на переднем ее крае находились женщины.

«Вид моей палаты произвел на меня потрясающее впечатление,— вспоминала сестра милосердия Георгиевской общины.— Больных можно было делить только на два разряда: в тифе и после тифа. Первые были ужасны со своими налитыми кровью глазами, с привязанными горячешной рубахой рукавами к кровати; они кричали дикими нечеловеческими голосами. Другие лежали в совершенном беспамятстве, и только слабое, едва слышное дыхание показывало, что еще не поборол их страшный бич, хотя и отнял всю силу, положив и обратив в колоду... Лежали тут и выздоравливавшие, одержавшие такую блестящую победу над врагом...»

С тифом велась не только борьба, но параллельно шло изучение. Выпускница Высших медицинских курсов Варвара Некрасова работала над патологией тифа. В ее незавершенных записках удается проследить стремление к самосовершенствованию и научной разработке малоизвестных вопросов медицины. Об условиях, в которых ей приходилось работать, читаем в ее дневнике: «Многие раненые лежали не в палатках, а просто под навесом. Чтобы залезать туда, нужно изогнуться в три дуги и там уже ползать на коленях от одного больного к другому; вчера я так тридцать человек осмотрела, причем вылезаешь оттуда вся обсыпанная насекомыми». В некрологе о Некрасовой писалось, что она «пала жертвой не только чрезмерных самоотверженных трудов, но и научной пытливости». На могиле Некрасовой в болгарском местечке Систово остановлен памятник с надписью: «Больше сия любви никто же не иметь, да кто душу положит за други своя».

Уже много позднее на одном из заседаний представителей Общества попечения о раненых и больных воинах были произнесены такие слова: «В минувшею войну русский врач и фельдшер, редкий лазаретный и госпитальный служитель наших армий не перенес сыпного тифа или другой какой либо болезни...» В отчете приводятся и цифры. «Умерших врачей было 115 человек, умерших нижних чинов (фельдшеров) 401 человек, из коих от тифа — 268 человек».
Не поддается вычислению лишь цифра заболевших и умерших женщин. Так, П. А. Илинский сообщает, что «из 131 сестры милосердия Благовещенской общины больны 124, умерло — 2». У него же имеются сведения, что за время кампании 50 женщин скончались от болезней и среди них врачи: В. Некрасова, О. Быстроумова, фелъдшерицы А. Афанасьева, О. Бочарова, сестры милосердия Ю. Вревская, В. Новикова, О. Лбова.
Характерен эпизод, описанный В. И. Немировичем-Данченко в дневнике. «Сестра Васильева заболела тифом, потому что отдала больным все теплое платье, которое у нее было, и даже свое одеяло. Она слегла, а через две недели скончалась. Хоронили ее в серый ненастный день. Резкий ветер пронизывал до костей. Я обратился к сестре, шедшей за телом подруги и дрожавшей от холода: «Вам бы поберечься!» В ответ мне было: «Где тут беречься. Посмотрите-ка, вчера еще восемьдесят тифозных прибыло... Кто за ними ходить станет!» Останки одной из сестер милосердия Марии Александровны Ячевскойбыли доставлены в Петербург. Вот как описываются похороны в «Вестнике народной помощи». «При многочисленном стечении народа с вокзала Николаевской железной дороги и до Волкова кладбища гроб двигался по живому людскому коридору... Она являлась там, где более встречалась надобность в ее энергической деятепьности, вызывавшей удивление и благодарность всех окружающих» В конце заметки помещены стихи.

До конца несла ты крест свой безответно
и сошла со сцены незаметно.

Это настроение достигнутой победы омрачалось огромным количеством больных, цифра которых на середину апреля 1878 года доходила до 140 000 человек. Можно представить, какие нагрузки выпали на долю женщин, прежде чем последний транспорт с больными и ранеными отправился в Россию. Сестры милосердия покинули Болгарию в августе месяце. Незадолго до отъезда всем женщинам, принимавшим участие в войне, уполномоченный Красного Креста Панютин роздал бронзовые медали на андреевской ленте с надписью «Не нам, не нам, а имени твоему»Позднее все участницы русско-турецкой войны получили памятную медаль, а сестры милосердия Духонина, Ольхина, Полозова, Юханцева, Энгельгард
были награждены «особыми серебряными медалями «За храбрость»

Б. А. Костин