Книга была написана Бердяевым за восемь лет до смерти. Черновик ее под названием "Философская автобиография" писался в 1939 - 1940 г. в Кламаре и Пиле. Работа над рукописью продолжалась фактически до последних лет жизни философа. Книга вышла уже после смерти Бердяева, последовавшей в конце марта 1948 года. Первое издание книги осуществлено в парижском издательстве YMCA-Press в 1949 г.

http:///books/berdyaev_nikolay_aleksandrovich/samopoznanie/read

Бердяев-Самопознание (отрывки)

Я не могу помнить первого моего крика, вызванного встречей

с чуждым мне миром. Но я твёрдо знаю, что я изначально

чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир... Я всегда был

лишь прохожим... С детства я жил в своём особом мире,

никогда не сливался с миром окружающим, который мне всегда

казался не моим. У меня было острое чувство своей

особенности, непохожести на других... Чувство жизни, о

котором я говорю, я определяю как чуждость мира,

неприятие мировой данности, неслиянность, неукоренённость в

земле, как любят говорить, болезненное отвращение к

обыденности.. Моё "я" переживает себя как пересечение двух

миров. При этом "сей мир" переживается как не подлинный,

не первичный и не окончательный. Есть "мир иной", более

реальный и подлинный. Глубина "я" принадлежит ему.

Я никогда не мог примириться ни с чем преходящим,

временным, тленным, существующим лишь на короткий миг. Я

никогда не мог ловить счастливых мгновений жизни и не мог их

испытать. Я не мог примириться с тем, что это мгновение

быстро сменяется другим мгновением... Расставание мне было

мучительно, как умирание, расставание не только с людьми,

но и с вещами и местами. Я, очевидно, принадлежу к

религиозному типу, который определяется жаждой вечности...

Ничего нельзя любить, кроме вечности и нельзя любить

никакой любовью, кроме вечной любви. Если вечности нет, то

ничего нет. Мгновение полноценно, лишь если оно приобщено к

вечности, если оно есть выход из времени... Моя болезнь

заключалась в том, что я упреждал события во времени. Я с

необычайной остротой переживал события, которые ещё не

произошли, особенно события тяжёлые.

 Я постоянно слышал о себе отзывы, которые поражали своей

неверностью. Внешне я слишком часто бывал не таким, каким

был на самом деле. Я носил маску, это была защита своего

мира. Не знаю, чувствовал ли кто-нибудь, когда я очень

активно участвовал в собрании людей, до какой степени я

далёк, до какой степени чужд. Моя крайняя скрытность и

сдержанность порождали ошибочное мнение обо мне. Я

наиболее чувствовал одиночество именно в обществе, в

общении с людьми. Одинокие люди обыкновенно бывают

исключительно созерцательными и не социальными. Но я

соединял одиночество с социальностью... Мой случай я считаю

самым тяжёлым, это есть сугубое одиночество... Одиночество

связано с неприятием мировой данности... Я постоянно

трансцендирую себя. Меня притягивает всегда и во всём

трансцендентное, другое, выходящее за грани и пределы,

заключающее в себе тайну. Я совсем не погружён

исключительно в себя и не занят анализом самого себя. Но

ничто не преодолевает моего одиночества. Это одиночество

мне очень мучительно.

 Всю жизнь меня сопровождала тоска... Тоска направлена к

высшему миру и сопровождается чувством ничтожества,

пустоты, тленности этого мира. Тоска обращена к

трансцендентному, вместе с тем она означает неслиянность с

трансцендентным, бездну между мной и трансцендентным...

Тоска может пробуждать богосознание, но она есть также

переживание богооставленности... Поразительно, что у меня

бывала наиболее острая тоска в так называемые

"счастливые" минуты жизни... Трудно было то, что я никогда

не умел, как многие, идеализировать и поэтизировать такие

состояния, как тоска, отчаяние, противоречие, сомнение,

страдание. Я часто считал эти состояния уродливыми... Есть

тоска юности. Это тоска от нереализованности

преизбыточных жизненных сил и неуверенности, что удастся

вполне реализовать эти силы... Тоска, в сущности, всегда есть

 тоска по вечности, невозможность примириться с временем.

 ...для меня творчество человека не есть требование человека

и право его, а есть требование бога от человека и

обязанность человека. Бог ждёт от человека творчества как

ответа человека на творческий акт Бога... сознание

греховности должно переходить в сознание творческого

подъёма, иначе человек опускается вниз. Это разные полюсы

человеческого существования... Повторяю, что под

творчеством я всё время понимаю не создание культурных

продуктов, а потрясение и подъём всего человеческого

существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому

бытию... Творчество менее всего есть поглощённость собой,

оно всегда есть выход из себя. Поглощённость собой

подавляет, выход из себя освобождает... Я совсем не отрицаю

творчества в этом мире... Но это есть творчество

символическое, дающее лишь знаки реального преображения.

 Реалистическое творчество было бы преображением мира,

концом этого мира, возникновением нового неба и новой земли.

Творческий акт есть акт эсхатолопический. он обращён к

концу мира... Чтобы жить достойно и не быть приниженным и

раздавленным мировой необходимостью, социальной

обыденностью, необходимо в творческом подъёме выйти из

имманентного круга действительности, необходимо вызвать

образ, вообразить иной мир, новый по сравнению с этой

мировой действительностью... Творчество было для меня

погружением в особый, иной мир, мир свободный от тяжести,

от власти ненавистной обыденности.

 Мне свойствен пафос человечности. Хотя я убеждён и

убеждаюсь всё более, что человеку мало свойственна

человечность. Я теперь часто повторяю: "Бог человечен,

человек же бесчеловечен". Вера в человека, в человечность

есть вера в Бога, и она не требует иллюзий относительно

человека... Утверждение самодостаточности человека

оборачивается отрицанием человека...

 Если допустить существование вечности адских мук, то вся

моя духовная и нравственная жизнь лишается всякого смысла

и всякой ценности, ибо протекает под знаком террора. Под

знаком террора не может быть раскрыта правда... У

человека есть подлинный опыт адских мук. но это лишь путь

человека и лишь пребывание в дурном времени, бессилие войти

в вечность, которая может быть лишь божественной.

Существование вечного ада означало бы самое сильное

опровержение существования Бога, самый сильный аргумент

безбожия. Зло и страдание, ад в этом времени и в этом мире

обличает недостаточность и неокончательность этого мира и

неизбежность существования иного мира и Бога. Отсутствие

страдания в этом миру вело бы к довольству этим миром,

как окончательным. Но страдание есть лишь путь человека к

иному, к трансцендированию... Я твёрдо верю, что суд Божий

 не походит на суд человеческий. Это суд самого подсудимого,

ужас от собственной тьмы вследствие видения света и после

этого преображение светом...