ЭТИКА
Кроме художественного прозрения в сущность мира, есть ещё другой путь к освобождению себя от страданий, это — углубление в моральный смысл бытия.
Πρώτον ψευδος Канта — голословное принятие абсолютной обязательности нравственного закона, на самом деле нравственный закон гипотетичен, а не категоричен:
его императивный характер Кант втихомолку заимствовал у Моисея;
на самом деле категорический императив — фетиш.
«Морали приходится иметь дело с действительными поступками человека, а не с априористической постройкой карточных домиков…».
Кроме бессодержательного формализма, этика Канта страдает ещё, по мнению Шопенгауэра, тем, что ограничивается исследованием только моральных отношений между людьми, совершенно забывая о животных.
Моральную проблему Шопенгауэр тесно связывает с вопросом о свободе воли.
Воля едина, но, как сказано, она включает в себя мистическим образом множественность потенций объективации в виде Идей и, между прочим, некоторую множественность «умопостигаемых характеров», численно равную числу человеческих индивидуумов в опыте.
Этот «умопостигаемый характер» каждого человека, кроющийся в единой воле, напоминает «homo no ü menon» Канта.
Характер каждого человека в опыте строго подчинён законам достаточного основания, строго детерминирован. Ему свойственны следующие черты:
1) он прирождён, мы появляемся на свет, наследуя строго определённый характер от отца, умственные свойства от матери. Трусы рождают трусов, подлецы — подлецов.
2) Он эмпиричен, то есть по мере нашего развития мы постепенно узнаём его и иногда против собственного ожидания открываем в себе какие-то присущие нам черты характера.
3) Он постоянен. В своих существенных чертах характер неизменно сопровождает человека от колыбели до могилы;
великий знаток человеческого сердца Шекспир именно такими изображает своих героев.
Поэтому нравственное воспитание с точки зрения Шопенгауэра, строго говоря, невозможно;
американская пенитенциарная система тюремного заключения, состоящая в стремлении не исправить морально преступника, а заставить его быть полезным обществу, единственно правильная.
Воля человека, как эмпирической личности, строго детерминирована.
Когда нам кажется, что мы можем в известном случае поступить, как нам угодно, то есть располагаем абсолютно свободным выбором, то в этом случае нас можно уподобить воде, которая рассуждала бы следующим образом:
«Я могу вздыматься высокими волнами (да, но в море и во время бури!), могу стремительно течь (да, именно в русле реки!), могу низвергаться с пеной и шумом (да, в водопаде!), могу свободной струёй подниматься в воздухе (да, в фонтане!), могу, наконец, выкипеть и испариться (да, при соответствующей температуре!); однако теперь я ничего не делаю, а остаюсь добровольно спокойной и ясной в зеркальном пруду».
Итак, каждое звено в цепи поступков, образующих жизнь отдельного человека, строго обусловлено и предопределено причинной связью, весь его эмпирический характер детерминирован.
Но та сторона воли, которая кроется в «умопостигаемом характере» человека, и, следовательно, принадлежит воле, как вещи в себе, внепричинна, свободна, ей присуща aseitas. Воплощение умопостигаемого характера в эмпирический, представляющее довременный свободный акт воли, и есть та первоначальная вина её, что, по мнению Шопенауэра, удачно выражено христианством в учении о грехопадении.
Вот почему чувство свободы воли и нравственной ответственности ищется в каждом человеке, оно имеет метафизическое основание во вневременном утверждении воли к жизни в умопостигаемом характере.
Утверждение воли к жизни есть исконная вина каждого индивидуума, отрицание воли к жизни — единственный путь к искуплению.
Это учение о свободе воли заключает в себе противоречия:
воля в себе вневременная, между тем она совершает акт свободного выбора;
она едина, а между тем заключает в себе множественность умопостигаемых характеров, и т. п.
Но, отмечая этот факт, не следует забывать, что сам Шопенгауэр считался с ним. В письме к Беккеру (см. книгу Фолькельта «Артур Шопенгауэр, его личность и учение», русский перевод, стр. 332) он пишет:
«Свобода — это такая мысль, которая, хотя мы её и высказываем и отводим ей известное место, на самом деле не может быть нами отчётливо мыслима. Следовательно, учение о свободе мистично».
Человеческой деятельностью руководят три главных мотива:злоба, эгоизм и сострадание.
Из них только последний есть мотив моральный.
Представим себе двух молодых людей A и B, из которых каждый хочет и может безнаказанно убить соперника в любви, но затем оба отказываются от убийства;
A мотивирует свой отказ предписаниями этики Канта, Фихте, Хатчесона, Адама Смита, Спинозы,
B же просто тем, что пожалел противника.
По мнению Шопенгауэра, более нравственными и чистыми были побуждения В.
Признание сострадания единственным мотивом моральной деятельности Шопенгауэр обосновывает психологически и метафизически.
Раз счастье — химера, то и эгоизм, как стремление к призрачному благу, сопряжённое с утверждением воли к жизни, не может быть моральным двигателем.
Раз мир во зле лежит, и человеческая жизнь преисполнена страданий, остаётся лишь стремиться к облегчению этих страданий путём сострадания.
Но и с метафизической точки зрения сострадание есть единственный моральный мотив поведения.
В деятельном сострадании, приводящем нас к самоотречению, к забвению о себе и своём благополучии во имя чужого блага, мы как бы снимаем эмпирические границы между своим и чужим «я».
Глядя на другого, мы как бы говорим:
«Ведь это ты же сам».
В акте сострадания мы мистическим образом прозреваем в единую сущность мира, в одну волю, лежащую в основе призрачной множественности сознаний.
По поводу первого соображения Шопенгауэра следует заметить, что, говоря о сострадании как моральном принципе, он отвергает сорадование как психологическую невозможность:
если радость иллюзорна, естественно, что и сорадование немыслимо.
Поэтому, говоря о деятельной любви, Шопенгауэр всегда разумеет любовь в односторонней форме сострадания, между тем как фактически это гораздо более сложное явление.
С указанием на сострадание как на путь к отрицанию воли к жизни Шопенгауэр соединяет проповедь аскезы.
Аскеза, то есть пренебрежение всем, привязывающим нас к плотскому, земному, приводит человека к святости.
Христианство постольку истинно, поскольку оно есть учение об отречении от мира.
Протестантизм — «выродившееся христианство», это«религия любящих комфорт женатых и просвещённых лютеранских пасторов».
Святость подготовляет нас к полному уничтожению в виде плотской индивидуальности.
По мнению Шопенгауэра, однако, простое самоубийство ещё не есть истинное моральное отрицание воли к жизни. Очень часто, наоборот, самоубийство бывает конвульсивным выражением жадного, но не удовлетворённого утверждения воли к жизни.
В этом смысле оно недостаточно для подготовки нас к блаженству погружения в небытие.
Конечный пункт системы Шопенгауэра — учение о Нирване— небытии воли, отрёкшейся от жизни.
Это небытие не есть голое отрицание бытия, это — какое-то«claire-obscure» между бытием и небытием.
Возвратившаяся в своё лоно воля — это «царство благодати».
В нём, сверх того, Шопенгауэр считает не невозможным сохранить и тень индивидуальной воли, какой-то суррогат бессмертия не сознания индивидуума, но его потенции, его умопостигаемого характера, как некоторого оттенка в единой воле.
Отсюда видно, что введение единой воли, как вещи в себе, с логической необходимостью порождает в системе Шопенгауэра цепь противоречий.
Иррационализм проходит по всем разделам философии Шопенгауэра от метафизики до философии религии.
В этом смысле весьма характерно его заявление, что ему симпатичнее в религии «супернатуралисты», чем«рационалисты» — эти «честные люди», но «плоские ребята»(см.: Фолькельт).
Интересные факты
В честь сестры философа Адель назван астероид (812) Адель (англ.)русск., открытый в 1915 году российским астрономом Сергеем Белявским.
Видный немецкий учёный Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф называя Шопенгауэра и его последователей шарлатанами отмечал, что «сразу почувствовал ущербность их мысли» и понял, что«они — не всерьёз»
музыка - Kazu Matsui - Tribal Mozart
https://ru.wikipedia.org/wiki/Шопенгауэр,_Артур