• Авторизация
Дневник Курами Лента друзей - Дневник - Полная версия


СКИТАЛЕЦ ТАКВАШ 16-09-2014 05:21 к комментариям - к полной версии - понравилось!


 (И снова продолжение...) 

 

Припозднившийся разговор с художником, актером, писателем-затворником

 
Ирина ТОСУНЯН
 
  
 

 
 
 
 
Художник написал книгу. Ну, подумаешь, скажут, книгу!.. Мало ли художников сейчас пишут книги!..
 
Нет, давайте так: чудесный художник Шавкат написал чудесную книгу – роман с притчевым многоголосьем “Единорог”. И подзаголовок обозначил: “Из тетрадей скитальца по межконтинентальному пейзажу”. Словно большое зрелое дерево, на котором выросли замечательные, свежие листья, из картин художника выросли его притчи. Я заметила, что в мастерской, где он рисует бесконечных Странников, Человека-лестницу, Мириам, Юсуфа, Ангела-хранителя, Балтийца, Бедолагу и страну Хиванию, от картин идет шелест. Многие из них – по краям белого листа-холста – записаны словами, строчками, предложениями. Строки струятся и струятся и, отшелестев, стекают по подрамникам и складываются в книгу, которую пишет художник Шавкат.
 
– Она выросла из картин и размышлений, – тихим голосом строптиво возражает художник. И добавляет: – А сейчас скажу главное: однажды на меня нашла хандра... Я подумал: умру, и такой головы больше не будет. Моей головы, которой восхищались Андрей Тарковский и Микеланжело Антониони. А я пока даже не выразил пером то, о чем многие годы размышляю... Ведь картины не все прочитывают, не все видят их такими, какими я их пишу... Потому начал писать прозу.
 
“От чего он точно не умрет, – подумала я, – так это от скромности”. Я, неразумная, тогда еще не успела дочитать его Книгу, еще не успела свыкнуться с мыслью, что Шавката “не нужно вписывать ни в какие стили, направления или течения, он сам – направление – туда, где расходятся наконец подлинность и мнимость и где можно, не стесняясь, восхищаться силой таланта и творческого озарения”. Потом его книгу номинируют на Букера, но он, конечно, ничего не получит. Друзья предупредили: “Ты, Шавкат, даже не рассчитывай, там свои игры...” Он и не рассчитывал. Но те, которые взглядом скользнули мимо, думаю, упустили свой шанс...
 
 
 ...Когда его отца, человека весьма значительного, шутка ли, третье лицо в партийной иерархии Узбекистана, в 1938 году репрессировали, Шавкату исполнился ровно год. В 1946-м Абдуссаламова-старшего выпустили на свободу, он нашел своего сына в детском доме (жена к тому времени уже вновь вышла замуж, старшие дети жили с ней), и вдвоем они отправились бродяжить по Средней Азии. У обоих не было никаких документов. На что они могли рассчитывать? И все же отца арестовали вновь лишь три года спустя. (“Не говори, что я твой отец”, – последнее, что отец успел шепнуть мне. Увезли его в полуторке. Я бросился на холм, чтобы сверху помахать напоследок. Но машина повернула совсем в другую сторону... И вот, на исходе века, не так громко, как бы следовало, я бросаю в полумифический сад: “Я ему сын! Знайте о том...”) Те годы скитаний дали художнику Странников, которыми он населяет свои картины. А отца Шавкат никогда больше не видел. Пытался, будучи уже студентом, отыскать хоть какие-то следы и за это попадал в милицию и был жестоко бит. Заносчив по молодости был очень и посему, видимо, чрезвычайно располагал к тому, чтобы его непременно ударить...
 
– Слушай, – говорит он мне, – идея такая: помнишь, я утверждал, что мое поколение, по большому счету, не востребовано? Вот он, этот Единорог, пластическое выражение невостребованной личности. Мириам (Мария), нищенка, такая же, как на моих картинах, родила младенца, у которого начал расти рог. И Юсуф (Иосиф) ее утешает, мол, отпадет как молочный зуб, не волнуйся. Но рог не стал падать, а стал расти и крепнуть. Единорожек, подросши, вынужден был носить шляпу, чтобы скрывать его...
 
Выросший в детдоме, Шавкат был дерзкий-дерзкий, был самый-самый и гонора скрывать не желал... И с таким вот гонором приехал из ташкентского училища, где обучался живописи, в Москву поступать во ВГИК. У него не было денег, зато была дипломная работа – 3,60 м на 1,80 м, этакая громадная многофигурная композиция под названием “Разгон бухарского базара”, и еще несколько связок готовых работ. А вдобавок идея фикс писать фрески. Экзамены в вузах уже начались. Вышел Шавкат из автобуса, человек какой-то мимо идет. “Не подскажете, где ВГИК?” “Идемте!” – говорит незнакомец. И, видя, как нагружен его попутчик, заботливо осведомляется: “Вам помочь?” Входят они в здание, поднимаются на 4-й этаж к декану. Тот, конечно, утверждает, что уже поздно, прием документов закончен. А встреченный Шавкатом прохожий не отступает: “Я вас прошу, – говорит он декану, – посмотрите работы этого юноши, пожалуйста”. Пока шли, он приезжего парня, видимо, хорошо разглядел: сатиновые рейтузы, рабочие ботинки, телогрейка. Тощий, злой, волосы торчат... “Какие-нибудь еще работы у вас есть?” – спросил. Пришлось потенциальному абитуриенту мчаться на вокзал, в камеру хранения, волочь еще два тюка. А когда вернулся, все его картины были разложены на полу в коридоре, приставлены к стенам, вокруг ходили и смотрели люди. “Так вот же он, вот он”, – говорят. И Шавкат понял, что победил....
 
 
 
 
 
 
Тем первым  встречным” был Михаил Ромм. Шавкат об этом мало кому рассказывает. “Неудобно, – считает, – скажут, что пристраиваюсь к Шукшину и Тарковскому, которых, как известно, открыл именно Ромм. А я и не понимал тогда, кто такой Ромм”...
 
Марина Тарковская, сестра знаменитого режиссера, сказала, что Шавкат “сначала удивляет, потом восхищает, а затем вы начинаете его любить. Вероятно, подобные чувства испытывал к нему и Андрей Тарковский”. И я, как любой на моем месте, не удерживаюсь от того, чтобы не задать художнику тривиальный вопрос:
 
– Как вы познакомились и подружились с Тарковским?
 
– На даче у приятелей. Нас познакомил Валя Коновалов, очень хороший художник и литератор (он потом все картины делал с Тодоровским)... Тарковский тогда только-только получил венецианского “Льва”. Андрей стал подтрунивать над моим другом Валькой. Я за него заступился. Вот с этого момента мы и подружились. Другой бы совсем иначе среагировал, а Андрей – так. Когда же увидел, что я делаю – он ведь сам был художник, – стал меня приглашать на картины. Мы сделали вместе “Сталкера”.
 
– Работать с ним было интересно?
 
– Конечно. Но внутренний голос мне подсказывал: “Не надо!” Хороших художников в кино мало, ремеслуха затягивает. Да и жена его в конце концов нас развела-таки...
 
– Знаешь, – продолжает он спокойно – работать в кино меня приглашали не потому, что я умел писать декорации, а потому, что умел выдумывать. И Андрею был бы не столь интересен, если бы просто рисовал. С репутацией “раз-два-три-четыре-пять, Шавкат придумает, что снимать” я ощущал себя этаким нереализованным режиссером, но на постановки не претендовал. Антониони, когда мы только познакомились, спросил: кого я считаю самым интересным режиссером? Я показал на себя. Он: “Вы уже что-то сняли, а я об этом не знаю?” “Нет, – отвечаю, – и не снимал”. Задавая вопрос, Антониони для себя уже решил, что я наверняка скажу – “Тарковский”. Потому что Тарковский тогда у всех у нас был на устах. А я назвал себя. И объяснил: “Ничего не снял и потому – лучше”. Тонино Гуэрра, стоявший рядом, засмеялся: “Вот так все, пока ничего не снимут, они – лучшие!” “А все же?” – уточняет Антониони. “Конечно, – говорю, – Тарковский, но я – свободнее. Потому что реализованный режиссер – пленник, он должен постоянно соотносить то, что делает, с определенной логикой”.
 
В кино Шавкат обычно работал как художник, а еще переписывал сценарии. Не хочется обижать сценаристов, но действительно переписывал – по просьбам режиссеров. За это при возможности ему доплачивали, и потом отношения разные складывались. На фестивалях получал призы как художник. Сыграл в фильме “Триптих” роль учителя и за актерскую работу тоже получил Гран-при в Сан-Ремо. Картина очень нравилась Тарковскому...
 
Фильм снимался в Ташкенте. В это же время, летом 1976 года, в Ташкент приехали Антониони, Тонино Гуэрра, а с ними целая делегация наших чиновников от кино. Итальянцы собирались снимать в Средней Азии свой фильм. Друзья в Москве наказали им обязательно найти Шавката. Потом, вернувшись в Италию, Антониони скажет в интервью: “Я был у художника Шавката, и, знаете, он встретил меня в голом виде, стоя на голове”. Сам Шавкат утверждает, что визит Антониони для него был столь неожидан, что он едва успел надеть пиджак. Правда, на голое тело. А про голову, мол, чистая неправда.
 
Он стал ездить вместе с итальянцами, выбирать натуру для фильма по либретто Тонино Гуэрры “Воздушный змей”. И вволю фантазировал, как и что надо сделать. Антониони со смехом говорил: “Ну вот, Тонино, Шавкат тебя обскакал”...
 
– По-моему, – говорю, – фильм так и не был закончен?
 
– Его даже не начали снимать, в Госкино испугались, проект был совместный.
 
– А про книгу вашу Тонино Гуэрра уже знает?
 
– Андрей Хрижановский ему отвез в Италию.
 
– Когда вообще вы начали писать прозу?
 
– Еще во ВГИКе. Как-то заболел и два месяца пролежал в больнице. Тогда и попробовал. Сделал попытку печататься в “Дружбе народов”. Отшили: “Это интересно. Но принесите что-нибудь современное”. Так же отшили и в “Новом мире”. Я занялся сценариями. А в 1994 году засел за “Единорога”. В начале 1996-го рукопись уже лежала у меня в столе. Летом 1999-го позвонил Игорь Калинаускас, президент фонда “Лики культур”: “Я слышал, вы написали роман?..” И попросил дать почитать. Перезвонил: “Вы даже не понимаете, какую написали книгу! Она будет жить так же, как “Алиса в стране чудес”, как “Робинзон Крузо”... И выпустил тираж “Единорога” в свет. Тысячу экземпляров.
 
– Все эти годы вы работаете по принципу: мне, мол, ничего не нужно, главное – искусство. И в живописи, и в кино, и в театре. А как зарабатываете деньги?
 
– А вот театром и зарабатываю. Мне всюду должны. Скажем, узнаю, что на таком-то фестивале я получил премию как сценограф “Трех сестер”, поставленных в украинском театре. Или вот еще: сделал инсценировку “Швейка” для двух актеров, и этот спектакль тоже получил на международном театральном фестивале в Люблине первую премию. Мне, правда, ничего из той премии не досталось, из афиши даже убрали мое имя, потому что я не украинец.
 
– А с московскими театрами что-то получается?
 
– Не-е-т. В молодости я работал с Галиной Волчек. Меня приглашал главный художник Театра им. Моссовета Александр Павлович Васильев. Вывел на Завадского (я сделал там три спектакля), на Марецкую. Я у них живал на диванах, полубездомный еще был. А мастерскую свою получил в 1988-м. И то лишь потому, что “Огонек” дал большой материал: его, мол, знают за рубежом... Антониони очень старался меня вытащить в Италию...
 
– И вы там у него бывали?
 
– В 1987 году меня вывез Глеб Панфилов. Я был оформлен как художник фильма “Мать” по Горькому. Но не смог работать в том фильме, сбежал. В Италии виделся раза три с Антониони. А когда семь лет спустя оказался в том же кафе, где мы с ним встречались, бармен меня узнал и не взял с меня денег...
 
– А в Москве вы свои картины выставляете?
 
– В 1997 году в рамках международного кинофестиваля мне устроили выставку в Музее Востока, одели мои картины в красивые рамы. Года полтора назад Миша Ромадин купил мне в Манеже на АРТ-базаре стенку. Я повесил две работы. Юрий Норштейн, который иногда приводит ко мне в мастерскую знатоков живописи, сказал: “Шавкат, зачем вам это нужно?” И я понял: действительно, к чему суета?
 
– И где теперь ваши работы, кроме мастерской?
 
– В разных странах, в разных домах... Вот, посмотри лучше сюда, – уходит Шавкат от неинтересной темы, – картины и книга: “Передние ноги корабля пустыни”, “Задние ноги корабля пустыни”, “Общий вид корабля пустыни, на котором прибыла в Хиванию королева Англии”. Вот она, вот, уже прибыла, – говорит Шавкат. – Смеешься? А это все доказательно. Я все доказываю. Вот жители Хивании здесь, причем подлинные фото. Или вот – “Женщины с севера похожи на весенние пригревы в пустынях. В Хивании их более нет, убыли белоснежные голубки”. Все светлые женщины уехали, остался один ислам, один Юсуф (он же Иосиф). И Странники мои... “В России строят дома из дерева, у нас – из глины. Но стихия огня везде ужасна”. Все, ничего более и не надо... “Скиталец” мой уходит. Видишь, как прощаются? А вот “Ангел-хранитель”, фрагмент картины. Я просил, чтобы в книге только фрагменты были, – быстро говорит Шавкат и вдруг сообщает: – Эта книга – попытка подсмотреть, что же такое Рождество? Чем бы вся эта модель теперь закончилась?
 
– У вас, – удивляюсь, – она уже закончилась неудачной охотой на сына человеческого, Единорога. Собираетесь писать еще одну книгу?
 
– Уже пишу. Знаешь, раньше подзаголовок у “Единорога” был иной: “Из тетради учителя русского языка нерусских школ”. Они, эти учителя, теперь не нужны, я хорошо знаю. По первому образованию я учитель, два года в кишлаке преподавал после ВГИКа. После того как ( хмыкает) стал знаменитым, захотелось выйти в народ. Я туда пошел – и приобрел вот этот опыт размышления.
 
 
 
 
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник СКИТАЛЕЦ ТАКВАШ | Курами - Дневник Курами | Лента друзей Курами / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»