Дмитрий Ольшанский
Постоянно приходится читать либеральные манифесты о неизбежности перемен.
Страна, мол, находится в тупике, на пороге — семнадцатый год, а раз магия цифр, то и реальная жизнь должна ей соответствовать: вот-вот люди поймут, что должны развернуть государство в другом направлении, должны добиться…
И много еще страниц бравых прогнозов и сравнений с событиями столетней и четвертьвековой давности.
Читается все это складно.
Но кое-что не сходится.
Разумеется, стремление некоторого количества людей в центре Москвы к «переменам» очевидно и неоспоримо.
Этих людей страшно раздражают и конфликт с Западом, и непредсказуемо-трудная внешняя политика, и санкции, и особенно — даже теоретическая возможность каких-то нелиберальных сценариев в действиях начальства.
Самый намек на такие сценарии — пусть совсем пародийный, как в ссоре артиста Константина Райкина с Министерством культуры, закончившейся возобновлением прежней крепкой дружбы, — сопровождается дружным воем московской общественности: караул! цензура! тоталитаризм! скорей бы грянул семнадцатый год!
Проблема, однако, в том, что для свадьбы нужны двое.
В том смысле, что для «перемен» — в том смысле, в каком их понимает общественность, — ее, общественности, мало.
Нужен еще и более широкий, народный, не побоюсь этого слова, запрос.
Так, две трагедии, произошедшие с нашей страной в начале и конце XX века, оказались такими масштабными именно потому, что любые придворные интриги, любые либеральные крики — сопровождались тектоническими сдвигами основ народной жизни, и желанием перемен, исходившим от миллионов людей, от этих самых основ.
В первый раз, сто лет назад, силен был утопический порыв России к модернизации — утопический, потому что изначально интеллигентская идея технического и социального прогресса, проходя сквозь толщу крестьянской общины, получила характер религиозного культа. Культа, включавшего в себя и «лампочку», и «вождей», и «классовую борьбу», и «врагов», — и которому, несмотря на всю его отвратительную жестокость, нельзя отказать в тогдашней массовой популярности, иначе бы прежнюю империю было бы не перевернуть.
Во второй раз, четверть века назад, уже городское, мещанское общество позднесоветской России было вдохновлено религиозным культом западного мира и тамошнего потребительского изобилия. На фоне действовавших не менее полувека и давно отживших свое грубых запретов сталинского государства — волшебная реальность, где были баночное пиво, джинсы, видеомагнитофоны, чулки и Рональд Рейган с Маргарет Тэтчер, казалась несчастному советскому человеку способной победить любые его проблемы. И, опять-таки, несмотря на всю наивность тогдашних заблуждений и отвращение к тогдашним преступлениям, нельзя сказать, что те перемены были каким-то верхушечным, надуманным явлением. Нет, их хотели — и получили миллионы.
В наши дни ничего подобного мы не видим.
Все либеральные разговоры год за годом остаются именно разговорами узкого круга, совершенно не переходя в жанр массовых надежд.
Больше того, лица, ведущие эти разговоры, ведут себя весьма откровенно — и даже на уровне сугубой теории, даже на уровне безответственных фантазий не пытаются сформулировать никакого политического предложения для подавляющего большинства населения страны
Предложения нет — потому что нет никакой, ну решительно никакой, даже спорной, даже обманчивой выгоды от этих «перемен» для народа.
Одно «покаяние», еще какие-нибудь «репарации», да еще ужесточение все тех же «реформ», которые и сейчас валятся людям на голову необходимостью платить только что не за воздух.
И люди, надо сказать, все это хорошо понимают.
Не только общественность глухо молчит насчет выгод, которые может принести ее «новый семнадцатый год» кому-нибудь вне центра Москвы — но и безусловное большинство настроено крайне негативно по части политических перемен. Не верит в них и боится их — даже с учетом того, что жизнь становится все тяжелее.
Люди понимают, что «перемены» — это сугубо придворная, элитарная история, осуществить которую можно только за их счет, причем при условии их полной покорности, и никак иначе.
Что же, в таком случае они справедливо считают, что лучше уж быть лояльными нынешнему порядку, который все же дает им некоторые положительные ощущения — в отличие от возможного «нового», который заберет и все то хорошее, что есть сейчас.
Иными словами, формула «обменяем патриотические чувства и антисоциальную экономику — на разрушение патриотических чувств и еще более антисоциальную экономику» — как-то не находит отклика в сердцах
Подозреваю, что и не найдет.
Нельзя сказать, что сама идея политических перемен всегда является злом.
Нет, это не так.
Но ведь надо и что-нибудь хорошее получить от этих изменений, не так ли? Ну так что именно?
И, пока ответа на этот вопрос нет, — я бы не ждал народной готовности к переменам.
https://um.plus/2016/10/31/my-ne-zhdem-peremen/
Да, времена изменились .
Я помню ТО ВРЕМЯ
Я помню , как это выглядело карикатурным во времена болотной
Поэтому ситуация сейчас и вызывает осторожный оптимизм.