Это цитата сообщения pmos_nmos Оригинальное сообщение

Дина Рубина. ИЕРУСАЛИМЦЫ

Четки

[показать]Мне повезло — меня судили за писательство. За слишком удачное изображение одного из героев. Его все узнали, поднялся скандал...Мой адвокат приложил немало усилий, чтобы убедить меня написать предуведомление, — из тех, знаете, трусливых книксенов обывателю: "любое совпадение имен, ситуаций, фактов..." — в которых присядают те, кто послабее хребтом. Я отказалась, и суд был назначен. Редкому писателю привалит такое счастье на творческом пути.

После того, как меня судили и оправдали, я собралась написать когда-нибудь абсолютно вымышленную, фантасмагорическую повесть с невероятными, никогда не существовавшими людьми, с коллизиями, в которых только сумасшедший увидит посягательство на окружающую жизнь. И предварить эту бесстыдную выдумку такими словами:

"Все имена героев и события этого романа подлинны и документальны.

Автор готов подписаться под каждым словом всех этих ублюдков, кретинов, мошенников и карьеристов.

Автор не боится судебного иска, тюрьмы, ножа и удавки, людской благодарности и адова пекла, потому что наша прекрасная жизнь и есть — адово пекло.

Автор ни черта не боится.

Автору наплевать."

И это была бы очень иерусалимская книжка.

Любой честный литератор относится к своей стране, как к возлюбленной шлюхе, с которой нет сил расстаться. Я не исключение, но, кроме всех других нелепых привязанностей, у меня здесь есть Иерусалим.

Иногда вечером я выезжаю в центр Иерусалима... Еще не меркнет свет, но воздух уплотняется, а мерцающий мягкий известняк домов начинает отдавать жар дневного солнца...Свежеет ...У меня поднимается вечно низкое давление и душа наполняется если не веселием, то, скажем так, оживлением....

Теплый весенний вечер в Иерусалиме, в районе Нахалат-Шива, на улице Йоэль Соломон...

Я выбираю где сесть — в уютной траттории на крошечной площади (пять-шесть столов под клетчатыми красно-белыми скатертями), — сажусь лицом к проходящей публике, заказываю кофе или пива и смотрю...

Писатель всегда — джентльмен в поисках сюжета. Всегда гонишься за хвостом фразы, за вибрацией голоса, за интонацией — боли, нежности, счастья... Хватаешь это и — в карман. Пусть полежит, это товар не скоропортящийся. Наоборот, его полезно настаивать, как рябиновку.

...И вот, небо над крышами старого дома напротив становится цвета яблочной кожуры; над коньком крыши всплывает — в зависимости от недели месяца — либо турецкая туфелька, либо полнолунный диск, либо обсосанный кусок колотого сахара...Потом небеса густеют и неудержимо сливаются с цветом синих железных ставней, а сам дом начинает светиться и таять, как кубик рафинада в стакане чая.

Зажигаются фонари, и в этом театрально-желтом свете передо мной туда-сюда шляются туристы, влюбленные парочки, несколько городских сумасшедших, знаменитый одноногий нищий на костыле по кличке Капитан Сильвер, чокнутый русский юморист Юлиан Безродный в майке и трусах, дети, наперсточники, чинные религиозные семьи, юные обалдуи и юркие карманники...

Если долго сидеть, то в какой-то момент начинает казаться, что ты присутствуешь на репетициях некой пьесы и придирчивый режиссер без конца гоняет по пронсцениуму одну и ту же массовку...

Вот плывет зеленая шляпка на даме по прозвищу "Халхофа". Когда-то она подрабатывала экскурсоводом, водила туристов, и, представляете, с этим своим акцентом рассказывала о распятии Иисуса. "Халхофа! О, Халхофа!"

— Мовсей, как вам известно, — говорила она, — был вхож на Синайскую хору к самому Хосподу Боху! Теперь на мноих объектах войти стоит денех, а в прошлом хаду я там хуляла безвозмездно...Круом были свежевырытые пространства. А тепер, видите — вокрух клумбы, клумбы...розы со всех кончиков нашего мира. Фонтанчики пока безмолвствуют...

... — Израильтянам до нашей культуры еще срать и срать! — это уже реплика из другого летучего разговора — толпа несется дальше, дальше... Русская речь булькает, шкворчит и пенится на общей раскаленной сковороде.

— ...Захожу в аптеку, — обезболивающее купить. Она мне — "молодой человек, вы говорите по-русски?"

- "Да".

- "Так перейдем на нормальный язык!"

Напротив, в витрине кафе-гриль медленно крутится стеклянная этажерка. На каждой полочке этой кошмарной карусели, усевшись на гузку, свесив зажаренные пулочки и скрестив на грудке крылышки в задумчивости крутятся обезглавленные куринные тушки.

Вот в одном из окон второго этажа показалась заплывшая бородатая рожа (скульптор или художник — вторые этажи здесь, как правило, снимает под мастерские эта публика), волосатая ручища, звякая браслетами, протянулась к синему железному ставню и невозмутимо прикрыла его.

Через минуту этот тип спускается вниз, покупает в лавке газету "Гаарец", заказывает чашечку кофе и, облокотившись на стойку, минут тридцать пьет ее, балагуря с хозяином (я не слышу слов, но вижу поминутный посверк белых зубов в рыжей чаще).

Веселый, бородатый, в шортах, с икрастыми курчаво-прокопченными ногами, он похож на проказливого второстепенного греческого бога и кажется, — только крылышек недостает его пыльным кибуцным сандалиям.

Вот ради этих, считанных в году часов — прошу понять меня правильно — я здесь и живу...

Я наслаждаюсь. Потягивая пиво, неторопливо перебираю, — как старый торговец-араб перебирает четки своими тусклыми сафьяновыми пальцами — скользящие за спину, густые, тягучие, сдобренные тмином, кардамоном, корицей и ванилью, минуты.