У нас очень уютный двор.
Истории так заблагорассудилось, чтобы я здесь прожил давно шесть с хвостиком лет, а на склоне веков вернулся сюда же. Только в другой дом. Те же яйца, но вид сбоку.
У нас здесь два дома по улице Серышева слиплись торцами, и два дома по улице Знаменщикова, тоже как брачные собаки, хвостами срослись. А между ними этими слипшимися арка.
Посредине арки два торчащих из асфальта вверх металлических штыря. Это чтобы прохожий в гололед, оскользнувшись, ухватился за них или глазом наткнулся. И чтобы автомобилисты матерились: хрен проедешь.
Но если арку зимой успешно одолел, сразу рай.
Почти в центре двора три бетонные плиты, в каждой по две крышки колодца, общим числом шесть.
Эти плиты парят даже в самый мерзавский холод. И – слушайте, верьте – на каждой из плит грелось свое племя: собаки, коты, голуби.
В мрачные зимние дни у них было такое перемирие, как у стран и народов во время Олимпийских игр: никто ни кого ни зубом, ни когтем, ни клювом!
Кто не верит, может запросить Хабаровскую студию телевидения, там в архиве есть пленка от 1986 года. Там мой трехлетний сын, в белом полушубке и моей офицерской портупее обходит все три племени и переживает, что нет рядом четвертой плиты, он бы сел и основал свою страну и народность.
Однако, в любые олимпийские времена случаются клятвопреступники. Как наша страна поехала воевать Афган перед самыми Олимпийским играми.
А в нашем раю из трех плит таким клятвопреступником был мой кот Парамон: огромный, черный и пренебрегающий, как все негры, любыми устными договоренностями.
О том, что он террорист без стыда и совести, знали все три плиты. Только Парамон на горизонте, головы всех псов и кошачьих поворачивались к нему. Дебилы-голуби с опозданием, но тоже начинали косить на моего кота. Он всегда шел окольными путями, даже вроде и в другую сторону. Но течение или ветер его неизбежно сносили в сторону голубиной плиты, хотя он усиленно притворялся, что нюхает просто там по дороге разные там подснежники и следы на снегу.
Корпоративные интересы сильны. За Парамоном всегда с азартом и тщательно скрытой завистью следили и коты и псы.
Голуби, урожденные дефекты, видели, что врага несет в другую сторону, и принимались дальше клевать хлебные корки.
Вот картинка маслом в духе русской традиционной живописи, очень близкая по духу к передвижникам:
Через сугробы умелым, но грузным акробатом скачет Парамон, отягощенный в челюстях трепыхающимся голубем. За Парамоном несется трех-четырехлетний малыш и лупит кота по хребту штакетником. Это дивное полотно называется «Не ждали мы, Парамон, что ты такой засранец!».
Парамон уперся с ношей в невысокий забор. Ему его перепрыгнуть даже с рюкзаком за плечами – как Рэмбе советского фашиста стрельнуть. Но – сугробы! Но – мальчишка, который вколачивает в спину Парамона свое разочарование штакетиной!
Парамон выплюнул дуру – птицу, сказал пацану увесистое ФФФФФФФ! Пацан устыдился, а кот пошел домой.
Я чуть выше приврал, когда сказал, что он «мой» кот.
Парамон жил на широкую ногу, сразу на несколько домов. Везде его привечали и кормили радушно. Он подумывал открыть еще пару филиалов в соседнем дворе. К нам он приходил бесцеремонно, жрал в три глотки. Место знал. Не гадил. На диван к нам не лез по утепляться.
Был самоуверен донельзя. Мы семьей ужинали на кухне, он любил в это же время (как хорошо, что мы все дома, любимые!) садиться рядом со столом и взахлеб, с чмоканьем и странным хрюканьем вылизывать яйца.
Однажды я был уставший и не в духе, сказал командным голосом главы семьи: - Парамоша, не мешай ужинать, пошел в комнату!
Кот посмотрел на меня равнодушно, как на неопознанный и не значимый летающий объект, и захрюкал еще сладострастнее.
Я дискуссии не хотел, снял тапок и огрел его по заднице.
Парамон потерял лицо, а мы потеряли Парамона.
Он долго и растерянно смотрел по сторонам. Падишах! Султан! Вседержец! А его какой-то шут тапком по жопе!
Ушел в прихожку и спрятался за занавесом пальто и шуб. Фальшиво захрапел.
Я пошел смотреть почту, открыл входную дверь, кот гордым соколом пронесся мимо меня и, я слышал, протаранил подъездную дверь насквозь.
Потом мы часто встречались во дворе, он дружелюбно подбегал ко мне, терся об ноги, начинал меня обнюхивать. Когда очередь ласкового обнюхивания доходила до моих штиблет – вспоминал тапочек и нервно от меня уходил, боком-боком, не спуская с меня опасливых глаз.
Он всегда был сытым и пушистым, и я больше о его судьбе не тревожился.
Все равно, - пока еще, - это был не мой родной кот, не кровина. Не я его во младенчестве грудью выкормил.