Это цитата сообщения Южанка_Анка Оригинальное сообщение

Проповедь о "порче" вместо проповеди о Христе. А. Кураев. Продолжение

Эта норма закона не была вполне бездейственной. Так, в 1861 г. Екатеринославская уголовная палата признала священника Донцова виновным в распространении суеверных представлений о порче и кликушестве [71].

Впрочем, не только некоторые представители духовенства продолжали рассказывать о порчах. Было бы странно, если бы это общенародное убеждение вовсе не просочилось на страницы церковных книг.

В требниках печатались молитвы, неотличимо похожие на заклинания. “Заклинаю вас червие, гусеницы, мыши, мухи, мравие Богом Отцом Безначальным и Сыном Его Собезначальным и Единосущным, и Духом Его Пресвятым. Заклинаю Вас вочеловечением единородного Сына Божия, еще страстию же Его спасительною...” (Чин бываемый на нивах или винограде или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов). Почему бы прямо и просто не обратиться к Творцу всяческих? Почему не сказать просто: “Господи, по беззакониям нашим и по воле Твоей святой нашли на нас сии бедствия, но не воздаждь нам по грехом и, аще возможно, минуй нас Твоей праведной и любящей карой”? Зачем еще обращаться в бездушным и примитивнейшим тварям, делая при этом вид, будто они разбираются в тонкостях церковного учения и знают, что такое “вочеловечение единородного Сына”?

Более того - это заклинание сопровождалось еще более странным: "Аще же преслушаете мене и преступите клятву, еюже заклинах вас, не имате ко мне смиренному и малейшему Трифону [72], но к Богу Авраама и Исаака и Иакова, грядущему судити живым и мертвым. Тем же, якоже предрех вам, идите на дивыя горы, на безплодныя древа. Аще не послушаете мене, молити имам Человеколюбца Бога еже послати ангела Своего, иже над зверьми, и железом и свинцом свяжет вас и убиет, зане клятв и молитв мене “смиренного” отвергостеся Трифона; но и птицы, посылаемые моею молитвою, да снедят вас. Еще заклинаю вас великим именем, на камне написанном и не носившем, но разшедшемся, яко воск от лица огня, изыдите от мест наших” (Чин бываемый на нивах или винограде или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов. Заклинание св. мученика Трифона). Что это за “ангел иже над зверьми”? Почему ангел действует “железом и свинцом”? Зачем упоминать о никиих таинственно-неизреченных именах, если Христос уже открыл имя Божие человекам (см.: Ин. 17,6) и если уже нет иного спасительного имени под небесами, кроме имени Иисуса Христа (см.: Деян. 4,12)?

Откуда пришло это заклинание - неясно [73]. Его нет у старообрядцев и оно используется ими как предмет для нападок на никониан и их новизны [74]. Не было его и в “Большом требнике” киевского митрополита Петра Могилы (который вообще-то содержит - в отличие от современных чинопоследований - немалое число упоминаний о вреде от чародеев). [75]

Но в целом церковное богословие призывало относиться к вере в “порчу” как к суеверию. Я раскрыл несколько книг, дающих практические советы священникам [76] - но нигде я не нашел упоминаний о “порче” и рекомендаций о том, как священник должен ее “снимать” и как он должен защищать свою паству от чародейств. В них говорится о том, как священник должен защищать своих прихожан от веры в действенность чародейства: “Бороться с русалками и языческими обрядами, если они не имеют безнравственного характера, малоплодоносное дело. Нужно бороться с предрассудками и суевериями наиболее жизненно вредными, особенно родящими вражду: сглаз, знахарские способы лечения”. [77]

Итак, народные представления действительно в центр религиозной жизни ставят борьбу “белой” и “черной” магий. А церковное богословие поступает совершенно недемократично и к голосу народа в этом вопросе все же не прислушивается. [78] Почему?

Дело в том, что если принять эту народную веру всерьез, то придется приписать колдунам немалую силу. И тогда в сердце поселится страх. Тогда надо будет опасаться колдунов и бояться “порчи”.

А это станет полным забвением основной евангельской заповеди. На страницах Евангелий чаще всего из уст Спасителя и Божиих вестников мы слышим призыв: “Не бойтесь!” От благовестия Ангела Захарии, будущему отцу Иоанна Предтечи до пасхального явления Христа апостолам через все евангельское повествование проходит этот непрестанный клич: “Не бойтесь!” Но нынешние апокрифы насаждают страх и ужас: всего бойся! всего остерегайся! всюду порча и когти антихриста! Даже Причастие не защищает! Не препятствует колдунам даже то, что человек причащается Крови Господа. Колдунья сильнее: если захочет, то повредит частичке тела Христова. И наша послепричастная молитва - “пройди во уды моя” - на деле бессильна. Напрасно мы ежевечерне поем: “Иже крестом ограждаеми, врагу противляемся, не боящеся того коварства и ловительства...”. По уверению З. Ждановой, все же боимся. И как их не бояться, если даже святая бессильна защитить себя от колдунов, “которые обступали ее, а она от них болела” [79] .

Что ж, попробуем более спокойно посмотреть на “порчу”. Это вопрос о том, каким может быть влияние языческой магии на жизнь христианина, который сам к этой магии не обращается и придерживается христианских принципов.

При рассмотрении любого духовно-богословского вопроса для православного христианина естественно обращаться прежде всего к Писанию, к слову Божию, затем к свидетельствам церковного предания.

Слова “порча” и “сглаз” отсутствуют в Библии. В греческом тексте Нового Завета встречаются слова и (в русском переводе “волхвование” и “волхв” [Деян. 8, 9; 8,11; 13, 6 - 8; Мф. 2,1,7,16]). Посмотрите эти места, и увидите, что из них никак не следует призыв “Бойтесь колдунов!”. Маги бессильны навредить чем-либо христианам.

Есть в новозаветном греческом языке слово , которое может быть переведено на славянский как “порча” [80]. Оно один раз встречается у апостола Павла (перечисление восемнадцати грехов, которые делают невозможным наследование Царства Небесного [Гал. 5, 19 - 21]). И пять раз оно встречается в Откровении Иоанна Богослова.

Откр. 9, 20 - 21: “Прочие же люди, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и “идолам”. И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем”.

Откр. 21, 8: “Боязливых же и неверных... и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою”.

Откр. (22,15) говорит, что вне Града Божия будут “чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду”.

Как видим, Писание упоминает о чародействе лишь как об одной из разновидностей тяжких грехов. Занятия чародейством - то, что вредит самому грешнику, но не то, что приносит беду тем, с кем этот несчастный грешник находится во вражде. Ничто в Писании не дает нам оснований считать, что колдовской грех соседа может повлиять на христианина.

Только Откр. (18, 23) предполагает, что от волшебства может быть вред другим. В этом стихе говорится о действии духа заблуждения и обмана, исходящем от Вавилона: “волшебством твоим введены в заблуждение все народы”. Однако вспомним, что слово лишь вторичным своим значением имеет “волшебство”. Первичное его значение - отравление, яд. Вавилон отравляет окружающие народы. Чем? Скажем ли на языке магии: мол, колдовскими чарами вавилонские колдуны подчиняют себе волю и умы окружающих людей? Скажем ли на современном жаргоне: Вавилон “зомбирует” их сознание? Или речь идет об отраве идеологической, о лжи, распространяемой из мировой столицы? Именно в последнем смысле понимает это место “Толковая Библия”: вина Вавилона “в волшебстве, то есть в его развращающей политике” [81].

Слово “чародеи” есть в славянском переводе Писания (2 Тим. 3, 13): “Лукавии же человецы и чародее преуспеют на горшее, прельщающе и прельщаеми”. Русский текст говорит о “злых людях и обманщиках”. Греческое может означать и колдунов, и шарлатанов. Латинский перевод говорит о seductores - “соблазнителях”. Важно отметить, что как для апостола Павла, так и для его переводчиков опасность “чародеев” состоит не в том, что они “вредительствуют”, а в том, что они вводят в заблуждение, соблазняют, прельщают. Поэтому вполне обоснованно свт. Феофан поясняет, что под чародеями славянского перевода “должно разуметь не волхвов и магов, а лица, очаровывающие представлением лжи красною и увлекающие в след ее... Лукавии человецы и чародеи будет посему: лукавые и обольстительные проповедники лжи” [82]. “Чародейство” опасно не своим “колдовским” наполнением, а тем, что оно несет с собой обман и прельщение.

Так что нигде в апостольских текстах нет призывов бояться силы языческой магии. И даже на страницах Ветхого Завета мы не видим магической власти языческих жрецов над Израилем. Например, мы видим, что Сатана испросил у Бога дозволения коснуться болезнью и горем Иова, но мы не видим, чтобы он это сделал через посредство языческого жреца или колдуна.

В новозаветные же времена о всех “порчах”, “насланных болезнях” и “наговоренных продуктах” апостол Павел ясно сказал любителям “бабьих басен”: “Идол в мире ничто” (1 Кор. 8, 4). И тогда же он с сокрушением заметил: “Но не у всех такое знание”. Знают ли распространители современных сказаний о порчах, что во втором веке Климент Александрийский называл тайным апостольским преданием? Это было разрешение есть идоложертвенное (Строматы 4, 15). Апостольский Собор, чтобы не смущать христиан, обращающихся из иудаизма, постановил: воздерживаться от идоложертвенного (Деян. 15, 29). Но для тех, кто понял суть Евангелия и избавился от еврейских привычек и языческих суеверий, апостол Павел сказал другое - “Мы имеем власть пить и есть” [83]. Если даже “идол ... ничто”, то зачем же верить, что будто бы через “наговоренные” иголку, воду, вещь или пищу в человека, не ведавшего ни сном ни духом об этих “наговорах”, может войти некая злая сила? Если даже в мире идол есть ничто, то зачем же приписывать ему какую-то значимость в Церкви?

Итак, Писание не дает оснований для того, чтобы жить под страхом “порчи”. В мире Библии немыслимы события, подобные следующему: “Одна женщина работала кладовщицей. И как-то одна сотрудница попросила ее подписать ей фиктивный документ, что учреждение якобы получило столько-то пищевого масла, а после этого масло потихоньку списать. Кладовщица была женщиной честной и на такой подлог не согласилась. Тогда сотрудница с угрозой ей сказала: “Ты у меня это масло всю жизнь будешь помнить”. После этого она сама или через чародеев навела колдовство [84], порчу на кладовщицу и дочь ее. Кладовщица заболела эпилепсией. И как-то ранней зимой она пошла на реку, лед под ней проломился, и она утонула. Дочь ее тоже стали преследовать бесы, она перенесла в жизни много несчастий и наконец пришла к священнику на отчитку, чтобы избавиться от действия колдовства”. В этом мире нет Бога, но есть только бесы и их служители. И Бог столь бессилен, что не может избавить от колдовской мести человека, поступившего по совести и закону. И в таком мире жить поистине страшно.

Теперь обратимся к свидетельству Предания. Достовернейший голос Предания это вероучительные определения Вселенских Соборов. Но ни в догматических определениях Вселенских соборов, ни в изложениях веры и вероучительных книгах нашей Церкви, ни даже в катехизисах и “Законах Божиих” нигде в качестве части православного вероучения не именуется вера в “порчу” и в угрозу, устремляющуюся к нам со стороны языческих практиков.

Несомненно, что падшие духи могут входить в души и жизнь людей, сознательно к ним обращающихся. Несомненно, что христианин (крещеный человек), обратившийся к оккультному миру за каким-либо чудом, рискует получить “обслуживание по полной программе” вплоть до одержимости [85]. Спорен вопрос о границах влияния падших духов на жизнь нехристиан, если последние прямо к ним не взывают. Неясен вопрос о том, может ли один язычник магическим путем воздействовать на жизнь и здоровье другого язычника. Но если предположить, что по просьбе неких язычников падшие духи смогут контролировать жизнь и здоровье христианина, то встает вопрос от чего же нас защитил и спас Христос? Богатства и земной власти Своим ученикам Он не дал. И вот оказывается, что на частицу Его тела, на церковную частицу (даже на “божественную больную”) любая знахарка может наслать любую напасть... Утверждающие, что такая власть у язычников есть, просто хулят Христа.

Богословие наука практическая. Помимо теоретических выкладок, я предложу для пастыркого обсужения очень простой вопрос. В московском Музее искусства народов Востока открылась “школа магии”. Один из ее уроков описывается в газете “Мегаполис-экспресс” [86]. По уверению оккультистки, некий “Учитель”, в Москве “исполняющий поручения своих зарубежных коллег”, “совершил надо мной обряд раскрещения”. Раскрещенная ученица, научившись оккультной практике, затем якобы смогла материализовать душу своего умершего мужа и даже зачала от него через два года после его смерти...

Предположим, что по прошествии времени эта “раскрещенная” ведьма решила покаяться и вернуться в Церковь. Должен ли священник крестить ее вторично? Священник должен проверить глубину ее покаяния да. Уяснить меру решительности ее отказа от ее колдовского прошлого да. Призвать ее к публичному отречению от сатаны и дел его да. Наложить епитимью да. Но должен ли священник перекрещивать ее? Перекрещивание означало бы, что сатана может налагать свою печать на человеческую душу с такой же силой, как и Спаситель, что он может изничтожить крещальный дар Бога человеку. Это означало бы признание того, что по влиянию на нашу жизнь Бог и диавол равномощны. Такое предположение было бы кощунством. И церковная традиция о подобных случаях говорит однозначно: как бы ни были велики грехи человека по крещении, но крещение не повторяется: “Верую во едино крещение во оставление грехов”. И это значит,что нет у сил тьмы власти до конца стереть печать Христову в душе человека.

Кроме того, вопрос здесь стоит и аскетически. К чему приковано наше зрение, что мы переживаем острее: могущество нашего врага или силу нашего Господа? Вера в “порчу” и боязнь ее есть именно привязанность взгляда ко злу. Но если в поле нашего зрения не Бог, значит, мы сами находимся в состоянии отпадения от Бога. И значит, тем беззащитнее мы пред стихиями падшего мира. Следовательно, чем более человек интересуется “порчей” и “сглазами”, чем больше боится их - тем и в самом деле он дальше от Бога и тем доступнее он для предметов своего страха. Поэтому не колдунов надо искать, а Бога, не на “порчу” озираться, а Бога взыскивать.

Поэтому в творениях святых учителей Церкви отсутствует тема “порчи” и противостояния ей. Христианин не должен обращаться к нецерковным религиозным практикам об этом Отцы предупреждают постоянно. Но если предположить, что язычество само может вторгаться в жизнь того христианина, который и не помышлял взывать к духам то что же остается от той свободы, которую, по торжественному уверению апостола Павла, даровал нам Христос?

Напомню, что свт. Василий Великий (Правила, пространно изложенные в вопросах и ответах, 55) среди причин болезни не отмечает “наведенную порчу” или вред, причиненный христианину колдуном-язычником (которых во времена свт. Василия было весьма много). И страшнее всех чудовищ, опаснее сонма бесов и всех бесноватых свт Иоанн Златоуст полагает завистливого сребролюбца: “Я желал бы жить со множеством беснующихся, нежели с одним из страждущих такой болезнью (сребролюбием). Сребролюбцы считают врагом своим человека, не причинившего им никакого вреда, желают сделать рабом свободного и ввергают его в бесчисленные бедствия; напротив, беснующиеся ничего другого не делают, как только в самих себе питают болезнь. Первые ниспровергают множество домов, заставляют хулить имя Божие, являются заразой городов и всей вселенной; а мучимые бесами более достойны сожаления и слез... Представим себе человека, извергающего из очей своих огонь, черного, вместо рук имеющего на обоих плечах своих висящих драконов; представим у него такие уста, в которых вместо зубов вонзены острые мечи, а вместо языка находится источник, изливающий яд и испускающий смертоносное питие; представим, что чрево его пожирает более всякой печи, истребляет все ввергаемое, а ноги как бы крылатые и быстрее всякого пламени. Пусть лицо его будет составлено из собачьего и волчьего; пусть он не будет произносить ничего человеческого, но будет издавать из себя звуки нестройные, отвратительные и страшные; путь даже в руках у него будет пламень. Может быть, вам представляется страшным сказанное мною; но я еще не изобразил его надлежащим образом. К сказанному надобно присовокупить и еще нечто: пусть он поражает встречающихся с ним, пожирает и терзает плоть их. Но сребролюбец гораздо и хуже и такого чудовища” [87].

Сегодня на сребролюбцев (по-современному банкиров) навешивают церковные ордена [88], а народ пугают байками о “порчах”.

И всех, кто защищает “реализм” нынешних апокрифов, посвященных героической борьбе блаженных с “порчей”, я попрошу указать мне подобное понимание “духовной брани” в творениях свт. Василия Великого, св. Макария Великого, свт. Григория Богослова... И еще порекомендую прочитать отрезвляюще действующее Слово прп. Иоанна Дамаскина “О драконах и <привидениях” и подумать не относится ли и к ним предостережение св. отца: “Невежество вещь ненадежная” [89].

Вслушаемся в наставления прп. Антония Великого, переданные свт. Афанасием Великим: “Где знамение крестное, там изнемогает чародейство, бездейственно волшебство” (Житие Антония, 78). “Демоны все делают, говорят, шумят, притворствуют, производят мятежи и смятения к обольщению неопытных, стучат, безумно смеются, свистят, а если кто не обращает на них внимания, плачут и проливают уже слезы, как побежденные... Не должно нам и бояться демонов, потому что они бессильны и не могут ничего более сделать, как только угрожать” (Там же, 26-27). “Диавол есть человекоубийца искони. Между тем мы живы еще, и даже ведем образ жизни, противный диаволу. Итак, явно, что демоны не имеют никакой силы” (Там же). “Чтобы не бояться нам демонов, надо рассудить и следующее. Если бы было у них могущество, то не приходили бы толпою, не производили бы мечтаний, не принимали бы на себя различных образов, когда строят козни; но достаточно было бы прийти только одному и делать, что может и хочет, тем более, что всякий имеющий власть не привидениями поражает, но немедленно пользуется властью, как хочет. Демоны же, не имея никакой силы, как бы забавляются на зрелище, меняя личины и стращая детей множеством привидений и призраком. Посему то наипаче и должно их презирать как бессильных” (Там же). “Даже над свиньями не имеет власти диавол. Ибо, как написано в Евангелии, демоны просили Господа, говоря: Повели нам ити в свиней. Если же не имеют власти над свиньями, тем паче не имеют над человеком, созданным по образу Божию” (Там же, 29). “Посему нам должно бояться только Бога, а демонов презирать и нимало не страшиться их” (Там же, 30).

От тех же страхов избавлял свою паству и свт. Иоанн Златоуст: “Бесы без Его позволения не смеют даже прикасаться и к свиньям... Что бесы ненавидят нас более, нежели бессловесных животных, это всякому известно. Следовательно, если они не пощадили свиней, но в одно мгновение всех их низвергли в бездну, то тем более сделали бы это с обдержимыми ими людьми, которых но и таскали и влачили по пустыни, если б провидение Божие, и при самом жестоком мучении, не обуздывало и не удерживало дальнейшего их стремления” [90] .

А ведь именно во времена древних отцов язычество было гораздо более распространенным, чем сегодня. Настоящие языческие жрецы, а не самозваные “посвященные”, только что вышедшие из комсомола, жили на окраинах городов и в деревнях. Да и среди христиан было множество людей, которые принесли с собою в Церковь и опыт жизни в язычестве, и языческие предрассудки (все же от атеизма обратиться к истинной вере легче, чем от язычества). И в те времена люди бывали и маловерны, и двоеверны, и малодушны... Но что-то не слышно было в те века церковной проповеди на тему: “Бойтесь языческих жрецов и колдунов!”

Так кто же это отменил слова апостола Павла о ничтожестве идолов? Где это в Писании и в святоотеческом богословии говорится о том, что язычник может навести колдовскую “порчу” на православного, крещеного, церковного человека? Где в творениях древних Отцов предупреждения о том, что наговоренная нитка, иголка или вода могут навредить христианину? С каких это пор Промысл Божий и церковная благодать не защищают людей от колдовства? На каком основании утверждается, будто какая-то тварь может отлучить нас от любви Божией?

И зачем же искать магию там, где ее и близко нет? Зачем нагнетать психоз глубокомысленными рассуждениями в стиле: “Острие меча у памятника Победы в Киеве устремлено на восток, откуда пришла звезда Рождества, откуда при крещении принимают Святого Духа. Щит отгородил людей от мирного животворящего потока. Что принесла эта злая магия нашей православной земле? [91]”

Вот оно как: апостол утверждает,что даже ангельские силы не смогли бы нас отлучить от Христа, ни “другая какая тварь” (Римл. 8, 39), а нынешние “духовные писатели” такую силу нашли...

Пусть мне покажут тексты, написанные святыми учителями Церкви, в которых утверждается, что колдун может навести порчу на христианина, да еще на постоянно причащающегося Святых Даров, да еще на священника. В нынешних апокрифах запросто повествуются байки вроде: “Село, где служил батюшка, сплошь из колдунов состоит, на Украине это обычное дело. Однажды о. Валерий заболел. Едва взглянув на него, старица сказала: “Тебе загнали девять колов. Три кола я с тебя сняла, шесть осталось, давай молиться”. За минувшую ночь ей стало хуже: она его боль на себя взяла. Чаще всего люди не подозревали, что их облегчение ношей ложится на матушку. Обнимет, поцелует казалось бы, благословляет, а она их хворь на себя берет” [92].

Ничего подобного этому нет ни у прп. Исаака Сирина, ни у свт. Иоанна Златоуста, ни у свт. Феофана Затворника, ни у свт. Игнатия Брянчанинова нигде у святых богословов не встречал я рассказов о “порченых” [93]. Учась в семинарии, и в Академии, ни на одной из лекций я не слыхивал о подобной напасти. И если согласно “Житиям подвижников и подвижниц благочестия ХХ века” новые подвижницы только и заняты тем, что воюют с “порчей”, то почему же в церковных школах об этом не говорят ни слова? Почему практикумы по борьбе с “порчей” не были введены в семинариях в ту пору, когда чудотворили персонажи упоминаемых здесь книг и очерков, и куда же смотрел Учебный Комитет Московской Патриархии, возглавляемый тогда митрополитом Таллинским и Эстонским Алексием, нынешним Патриархом?

Из Предания я знаю другое: в святоотеческих творениях есть прямые предостережения против того, чтобы истолковывать несчастья и немощи свои и своих ближних предположениями о “порчах” и “сглазах”.

Свт. Иоанн Златоуст уговаривал не бояться иудействующих, вступая с ними в дискуссию: “Ближний, хотя и понегодует, не может однако же сделать тебе никакого вреда... Как негодные слуги, показывая детям страшные и смешные личины (сами-то по себе они не страшны, но только представляются такими для детского ума), возбуждают большой смех, так и иудеи пугают только слабых христиан своими личинами” (Против иудеев. 2, 8 и 1, 3). И о силе языческой “эзотерики” свт. Иоанн был не более высокого мнения: “Душа их исполнена множества примет. “Например, такой-то, говорят, первый встретился со мной, когда я выходил из дому непременно случится тысяча неприятностей для меня. Сегодня ненавистный слуга, подавая мне обувь, поднес наперед левую быть большим бедам и напастям. Сам я, выходя из дому, ступил за порог левой ногой и это предвещает несчастья. Когда же я вышел из дому, у меня правый глаз мигнул быть слезам...” Закричит ли осел или петух, чихнет ли кто, и, вообще, что бы ни случилось, все их тревожит, так что они точно скованы тысячами уз, точно находятся во мраке, во всем подозревают худое и гораздо больше порабощены, чем тысячи невольников. Но не будем мы такими, напротив, осмеявши все такие суеверия, будем считать для себя страшным один только грех и оскорбление Бога. Если все это пустяки, то и посмеемся над этим, равно как и над первым виновником этого - диаволом. Возблагодарим Бога и будем стараться, чтобы нам самим никогда не впасть в такое рабство, а если кто из наших друзей будет пленен, разорвем его узы, освободим его от этого несносного и постыдного заключения, сделаем его способным для восхождения к небу, выпрямим его опустившиеся крылья и научим его любомудрию касательно жизни и веры” [94].

Свт. Серапион Владимирский возмущался тем, что его паства приписывала знахарям и колдунам слишком большие возможности: “Подумал я, что уже утвердились вы... Но вы еще языческих обычаев держитесь: в колдовство верите... Из книг каких или писаний вы слышали, будто от колдовства на земле наступает голод или что колдовством хлеба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда пожигаете их (колдунов)? Молитесь вы колдунам и чтите их и жертвы приносите им пусть правят общиной, ниспустят дожди и тепло принесут, земле плодить повелят! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но у католиков тоже колдуны ль так устроили? А не Бог ли правит Своим творением, как хочет, нас за грехи наказуя?.. Если Бог попустит, то бесы вершат, попускает же Бог лишь тем, кто боится их, а кто веру крепкую держит к Богу над тем чародеи не властны!” [95]

Сравним приведенную выше “страшилку о кладовщице” с суждением старца Анатолия Оптинского: “Что касается твоей детской боязни быть во власти диавола через какую-то колдунью, то этим ты только доказываешь, что понятия твои о христианине, о Боге, о дьяволе суть понятия деревенской бабы. Если в свиней не смели войти бесы без воли Иисуса Христа, как они войдут в людей?” [96] “Вся эта мглистая сила ничего не значит и ничего не сделает. Она вас только как детей пугает. Свиньи целый легион не посмел коснуться; вас ли, Божиих послушниц, тронет?” [97] Кладовщица, конечно, не монахиня. Но ведь и не свинья. Допустимо ли для христианина предположить, что Господь может оставить без Своего покрова честного человека, поступавшего по совести и по заповеди?

И отговорки типа: “Это действует только на недостойных христиан” здесь неприемлемы: ибо кого же можно назвать “достойным” христианином? Или мы признаем, что благодать крещения во Христа несмываема и до конца нестираема, или мы становимся на точку зрения протестантов и донатистов и считаем, что благодатность христианских Таинств целиком и полностью зависит от нашего “достоинства”.

Сам я человек весьма далекий от чистой христианской жизни. И при этом я явным образом неудобен тем оккультно-каббалистическим оппонентам, с которыми веду постоянную полемику. По тем схемам, что предлагаются в современных апокрифических брошюрках о “порче”, теософы, неозычники и каббалисты должны были бы проводить ночи в прицельном наведении “порчи” на меня, если из схем, которые предлагаются в современных апокрифических брошюрках о “порче”, теософы, неозычники и каббалисты должны были бы проводить ночи в прицельном наведении “порчи” на меня, а я не должен был бы прожить и недели после выхода первой моей книжки, критикующей оккультизм... В суд сектанты на меня подавали. С кулаками набрасывались. Толченое стекло в подаренные продукты какие-то мои “уважаемые оппоненты” подкладывали. Но вот “порчи” около себя я не примечал. Отсутствие “порчи” в моей жизни можно объяснить четырьмя причинами. Или со стороны сект не было попыток подействовать на меня на “астрально-духовном плане”. Или моя праведность такова, что делает меня неуязвимым для этих стрел. Или магия у них слабая. Или же сила церковных таинств такова, что она покрывает и мои грехи, и наветы вражии.

Первый вариант я не могу признать вполне объясняющим мое относительное благополучие. Во всяком случае от нескольких сект я слышал обещания “помолиться” о моем вразумлении и обращении в их веру. Второе предположение я могу отвергнуть и решительно, и вполне компетентно (ибо “грех мой предо мною есть выну” [Пс. 50, 5]). В третьем вопросе я некомпетентен. Но могу заметить, что, если эта магия не действует даже на меня чего же бояться ее остальным христианам?

Так что дело не в их силе и не в моей крепости. Дело в благости Божией. И конечно в молитвах тех православных священнослужителей и мирян, которые поминают меня в своих обращениях к Богу... [98]

Скажем иначе: бесы желают вселиться во всех людей? Да. Нужна ли им для этого помощь посторонних людей (чародеев)? Нет. Есть ли человек, которому кто-либо не желал зла? Нет. Следовательно, и в мире видимом, и в мире невидимом у каждого из нас достаточно недоброжелателей. Но если одержимых все же относительно немного, - значит, причина каждого конкретного случая одержимости не в зложелательстве соседа, а в неисповедимом Промысле Того, Кто знает, как вразумлять сотворенных Им людей и наказывать, как миловать и предостерегать... И, значит - к Нему и должны быть обращены наши надежды и наши страхи.

Нельзя забывать (особенно перед лицом наших недругов) великих слов апостола Павла: “Если Бог за нас, кто против нас?” (Рим. 8, 31). И потому “страха же вашего не убоимся, ниже смутимся, яко с нами Бог”. На каждом водосвятном молебне Церковь возглашает прокимен: “Господь просвещение мое и Спаситель мой - кого убоюся?! Господь защититель живота моего - кого устрашуся?!” Странное дело, но именно на водосвятных молебнах полно тех людей, которые пришли на них из чувства страха: освященная вода им нужна как оберег от колдунов, наведших на них и страх, и “порчу”. Не благодатную помощь от Бога в собственной борьбе против собственных страстей ищут люди в святой воде, и не поддержку собственного усилия на пути к святости, но какую-то чисто внешнюю защиту от тех, кого они считают своими врагами (как правило, в колдовстве подозреваются родственники или соседи).

Так что вместо приходских сплетен лучше довериться трезвым голосам современных монастырских духовников, предупреждающих: “К разряду грехов против первой заповеди принадлежит волшебство, когда люди, оставив веру в силу Божию, верят тайным и большею частью злым силам тварей, в особенности злых духов, и стараются действовать ими. Таким образом, в грехе волшебства виновен и тот, кто верит в тайные силы тварей, и тот, кто сам действует этими силами”.

Все эти призывы: “Бойтесь колдунов”, “Бойтесь порчи” это еще и забвение заповеди Псалмопевца, обличавшего тех, кои “тамо убояшася страха, идеже не бе страх” (Пс. 13, 5). Душу, которая болеет страхом перед колдунами, должно повязать советом свт. Тихона Задонского: “Сатана, дух злобы и враг мой, невидимый мне, но присутствием злых своих советов мне познаваемый, страшен; но без воли Божией, не токмо надо мной, человеком, но и над скотами и свиньями власти не имеет (Мф. 8, 31), как и всяк человек, враждующий мне... Когда Бог попустит на мене беду уже ли я ее миную? Нападет она на мене, хотя бы я ее и боялся. Когда не хощет Он попустить, то, хотя вси диаволи и вси злые люди и весь мир восстанут, ничто мне не сделают. Понеже Он един сильнейший всех, отвратит злая врагам моим. Огнь не пожжет, меч не посечет, вода не потопит, земля не пожрет без Бога: яко все, как творение без повеления Творца своего ничего не сделает. Почто убо мне всего бояться, что есть кроме Бога? Убоимся убо, братие, единого Бога, да ничего и никого не убоимся... Бог все, и кроме Бога все ничто: и злоба всех диаволов и злых людей ничто. Окаянен и беден, кто не боится Господа и Бога, ибо тот всего боится” [99].

Эти недолжные страхи и порождает апокрифическая литература. Не колдуны, а грехи привлекают к нам бесов. Поэтому не колдунов, а грехов надо бояться. Ни колдунов, ни бесов не надо бояться. Страх перед “порчей” есть уже первый шаг к тому искушению, которое в аскетической литературе именуется “бесовские страхования”. В житийной литературе (вспомним опять Житие прп. Антония Великого) нередко описываются устрашающие видения недоброй силы. Если человек примет их всерьез и испугается значит, тем самым видение страха из его ума вытеснило память о Боге, Который силен любую нежить вернуть в ее изначальное небытие. А если из ума выкрадена память о Боге, то он уже гораздо более доступен для влияний и внушений. Тварь встала на место Творца. Тварь, пусть даже не прельстительно-вожделенная, а отвратительно-пугающая, заслонила собою Небо.

В течение всей своей жизни христианин должен уделять всей темной армии не более внимания, чем в первый день своей христианской жизни: не бояться их, а “плевать” в них. Заметил что-то недоброе - “плюнул”, и тут же, оборотясь, кричи ко Спасителю: “Сочетаваюся Тебе, Христе!”

Если же человек большее внимание уделяет своим оппонентам, то, как ни странно, он становится не более защищен, а более уязвим. Вера в колдовство приносит тот вред, что “когда над человеком беда случится, он не переносит ее с терпением, а на других злобствует. Кто много думает о колдовстве, тот и вправду от своей думы при попущении Божием беду может получить. Поверит человек, что на него колдун болезнь наслал, начнет беспокоиться, скучать и заболеет. Для истинного христианина не страшны наговоры и порчи, потому что не дано от Бога власти колдунам и ворожеям. Нужно во всем предаваться в волю Божию, без повеления Коего бесы не смели и в свиней внити, а не бояться колдунов” (прп. Макарий Оптинский) [100] .

Итак, вера в “порчу” приводит к тому, что человек не видит своих грехов (ставших причиной его злоключений), но впадает в грех осуждения других людей. Татьяна Горичева приводит диалог своего духовного отца архим. Иоанна (Крестьянкина) с некоей паломницей: “Вчера слышала, как старец говорил с одной женщиной. Она стала жаловаться, что какая-то другая паломница все хочет ее околдовать. Наш старец слушал-слушал, да и говорит: “Я 70 лет живу на свете, и ни одного плохого человека, кроме себя самого, не встречал, а ты мне про колдуний говоришь” [101] . И другой пастырь советует то же: “Когда человек уверен, что его уже “сглазили”, “испортили” или “прокляли”, когда его не покидает мысль, что кто-то из людей причинил ему зло, и он хочет найти этого носителя зла, такому человеку важно понять, что зло ему причинил не человек, а диавол (попущением Божиим). Что делать? Стать членом Христовой Церкви, прекратить поиски “врага” среди людей, внимательнее присмотреться к своей жизни” [102] . “Вы истинную веру смешали с суеверием, верите всяким силам, предчувствиям, гаданиям, колдовству. Это все наследие нашего языческого прошлого. Прошло уже тысяча лет после крещения Руси. А вы никак не можете отложить суеверия и быть действительно православными христианами”, - проповедовал архим. Иоанн [103].

И именно эти увещания находятся в церковной традиции. И прежде было замечено, что люди, верящие в “порчу”, “утверждают, что их испортил такой-то или такая-то, не понимая того, что такою хитростию враг поддерживает свое над больными обладание, скрываясь под кровом питаемой в помыслах больных злобы и самооправдания.Страждущий от бесов человек должен внимательно рассмотреть себя, припомнить все грехи, совершенные им от семилетнего возраста, и сознать в особенности тот грех, в котором заключается причина болезни. Потом он должен все эти грехи искренне исповедать пред священником, примириться с ближниими, оставить всякую против них злобу, и положить твердое намерение и начало не обращаться вновь на старые грехи, и, наконец, с сокрушением приступить к принятию Святых Христовых Таин” [104] .

Лечиться от страха перед “порчей” прп. Илларион Оптинский советует так: “Много приводили к старцу страдающих нервными и душевными болезнями, которых обычно называют порчеными. Старец находил, что причиною подобных болезней бывают часто непримиримая вражда, раздоры семейные и тяжкие нераскаянные грехи. Старец указывал больным не мнимую, а действительно найденную им причину их болезни и приводил к сознанию, раскаянию и сокрушению о своих грехах. Если больные указывали на кого-либо как на причину своей болезни, что часто бывало с нервными больными, то о. Илларион советовал тогда испросить у того лица прощения, если оно живо, а если скончалось, то примириться с ним, отслужить на его могиле панихиду о его упокоении и дома за него молиться, принести покаяние, принять епитемию и положить начало добродетельной жизни” [105].

Совсем иной рецепт “лечения” от “порчи” предлагает книжка “Сказание о житии блаженной старицы Матроны”: “Одну больную привезли, порченая была. Матрона ей рукой по голове водит, другой рукой крестит, а сама читает. Больную вырвало в таз враг вышел, ящерица с рожками, и кружит по тазу. Мать плеснула в таз кипятку ящерица сдохла, она ее в туалет спустила. А Матрона потом сказала: Надо было ее посадить в баночку и закрыть крышечкой ведьма бы сама и пришла [106]. “И вот пришла Прасковья, жалуется на здоровье, по всему телу и внутри какой-то кусок ходит кругом, шевелится по всему телу. Ей Матрона говорит: Завтра утром в церковь пойдешь причастишься там. После Причастия должна быть у тебя рвота, а ты не пожалей покрышку-то на голове, и прямо в нее, а после этого вместе с платком бросишь в печку. Прасковья все это сделала, вышел кусок кровяной “запеченный” и бросила в огонь. И, когда горело, из трубы шел столб черного дыма, высоко-высоко шел. И Прасковья выздоровела, и после этого Матронушка ей сказала: Ты будешь лечить людей. Она была крупная, здоровая женщина. Вывихи выправляла даже скотине. Вправляя вывихи, переломы, грыжи людям и животным. Шли к ней с зубами, с нарывами, со всеми болячками. Она исцеляла” [107]. Матушка говорила: Психических заболеваний нет, есть духовные, одержимые разными духами злобы... Бесы проникают в человека с воздухом при дыхании, живут в крови. Часто после приема святой воды бывают рвоты, так Матушка говорила:Это хорошо, они с рвотой выходят [108].Странно, что настойчивые советы “блевать” после принятия Святыни издателям не показались кощунственными.

Впрочем, в житийной литературе (даже той, что вошла в Четьи Минеи) встречаются рассказы об успешных действиях колдунов против христиан (то есть о “порче”). Но не есть ли это тот случай, о котором говорил митрополит Платон: “В повестех церковных зело много басней, небылиц и безместностей"? Что сказалось в этих житийных эпизодах (например, в Житии прп. Макария Египетского повествуется о том, как колдун превратил некую христианку в лошадь, а в Житии свт. Киприана о том, как он сам, в бытность свою колдуном, превращался в птицу)? Эти эпизоды написаны в соответствии с учением Церкви или навеяны народным восприятием “духовной брани”? Вновь повторю: в церковно-учительной литературе, в творениях святых богословов такое понимание “духовной брани” отсутствует. Не было у подвижников благочестия веры в то, что колдун на кого хочет, на того и нашлет свою “порчу” и во что хочет, в то и превратится.

Сегодня некоторые православные писатели (правда, не могу сказать, что по делу) упоминают библейский стих о том, что “создал Бог зверей земных по роду их” (Быт. 1, 25), как аргумент для полемики с теорией эволюции и развития животных видов. Но если в этом стихе видеть отрицание того, что из одного животного может появиться другое то не тем ли резче этот стих отвергает возможность “перевоплощения” человека в лошадь или птицу? Так что у меня вопрос к духовным академиям и к Синодальной богословской комиссии: обязан ли православный христианин, почитающий жития святых как одно из свидетельств церковного предания, верить во все, что в них написано в том числе и в оборотней? Если обязан, - то не дополнить ли Символ веры соответствующей формулировкой? “Верую в оборотней, в сглазы, в суккубов и инкубов...”

Очень многое в нашу церковную жизнь приходит минуя цензуру богословского разума. Приходит, обживается. И спустя несколько поколений уже начинает казаться частью Предания (скажем, убеждение в том, что нельзя есть арбуз в день усекновения главы Иоанна Предтечи, или уверенность в том, что страшный грех - передавать свечку через левое плечо). Здоровое чувство церковного консерватизма требует найти духовный смысл и оправдание любой подробности церковного быта. И уже не от своего опыта, а под давлением некоего “авторитета” человек говорит: “Да, пожалуй, раз это встречается в церковных рассказах, то в этом есть смысл...” Именно такая интонация все же мелькает у двух оптинских подвижников, когда они касаются темы народной веры в “порчу”. Они ссылаются на то, что им представляется частью подлинного церковного предания. Так, прп. Амвросий Оптинский пишет: “От очес призора, от ревности и зависти и от невидимых духов молится священник избавить родительницу и новорожденного. Значит, сомневаться в дурном глазе нельзя” [109]. А прп. Макарий Оптинский свое согласие с существованием порчи обосновывает ссылкой на три житийных рассказа [110].

Но у агиографической литературы долгая и сложная история. Нельзя просто так ссылаться на жития (в тех случая, когда они говорят о вещах, не подтверждаемых Писанием и учением древних отцов), не задаваясь вопросом о том - когда и кем было написано это житие, какие оно имеет варианты, когда и кем оно правилось... То же можно сказать и о чинопоследованиях наших треб и служб.

Когда и кто составил именно тот вариант молитвы “В первый день внегда родити отроча”, на который ссылается прп. Амвросий? В “Требнике” митр. Петра Могилы, изданном Киево-Печерским монастырем в 1646 г., это прошение читается так: “Ей, Господи, от недуга и язвы, от рвения и зависти и от очеснаго негодования...” Имеет ли отношение это “очесное негодование” именно к магии, или же это просто синоним зависти?

По поводу перевода этого неясного места из “Требника” А. Г. Дунаев подготовил справку, которую уместно здесь привести:

“Для выяснения богословской и филологической значимости аргумента оптинского старца, ссылающегося на Требник в доказательство существования “порчи” и влияния ее на христиан, необходимо обратиться к оригинальному греческому тексту. Он гласит: “... . Слово имеет два значения: первое “волшебство”, второе - “зависть” (A Greek-English Lexicon, compiled by H.G.Liddell and R.Scott, revised... by H.S.Jones... with a Supplement. 1968, Oxford, impression 1994, s.v., p.310), которые были тесно связаны между собой. Например, в третьей книге романа Гелиодора “Эфиопика” сглаз объясняется передачей зависти по воздуху. В словаре G.W.H.Lampe’а (A Patristic Greek Lexicon. Oxford, 1961, impression 1995, s.v., p.293) - самом авторитетном лексиконе для перевода греческих отцов - засвидетельствованы эти же значения, только “сглаз”, “волшебство” (evil eye, bewitchment) встречается гораздо реже - приведен лишь один пример (у Евсевия Александрийского, 7-я гомилия, PG 86, col. 356 B). Можно даже сказать, что значение “волшебство”, засвидетельствованное у Евсевия (да и то надо еще посмотреть, в каком контексте), чрезвычайно редко у святых отцов (и, значит, вообще не встречается в том смысле, который позволял бы говорить о каком-то сглазе против христиан). Просмотрев множество святоотеческих текстов (около ста пятидесяти - вместе с контекстами!) по компьютерной версии Thesaurus linguae graecae (1993, CD ROM), я не нашел ни одного примера употребления этого слова христианскими авторами в смысле “волшебство” (за исключением приведенного ниже). У всех святых отцов слово встречается в подавляющем большинстве случаев вместе со словом(зависть) и т.п., являясь его почти полным синонимом (у Игнатия Богоносца, Епифания Кипрского, Василия Великого, Иоанна Златоуста, Палладия, Романа Сладкопевца, Иоанна Дамаскина и т.д.), однако без добавления “очес”.

Единственный пример, привлекший мое внимание, - надгробная речь св. Григория Нисского на кончину епископа Мелетия (Oratio funebris in Meletium episcopum, ed. A.Spira, Gregorii Nysseni opera, vol. 9.1. Leiden: Brill, 1967, pag. 447). Перевожу: “Жаль мне тебя, церковь! К тебе обращаюсь я, Антиохия [букв. град Антиоха]. Жалею я о твоей столь внезапной перемене. Како обезобразилась красота? Како украдено украшение? Како внезапно опал цветок? Поистине “изсше трава и цвет отпаде” (Ис. 40,7). Какой глаз лукавый, какая зависть злая [или: какой дурной глаз, какое злое волшебство] произвели нашествие [глагол значит “принимать участие в священной процессии” (о вакхических или египетских мистериях), откуда более общие значения] на ту церковь? Как все изменилось! Иссяк источник, высохла река”. Ясное дело, св. Григорий в традициях греческой риторики создает картину горя Антиохии, потерявшей архипастыря. “Дурной глаз” - в ряду кораблекрушения и проч. Тем самым расхожее выражение, связанное по своему происхождению с языческим волшебством (глагол подчеркивает эту аллюзию), превращается просто в литературный прием (естественно, св. Григорий не связывал смерть епископа с “сглазом”!). Ведь и в русском языке “положил глаз” означает иногда просто “позавидовал”.

Теперь обращаемся к анализу Требника. “Призор” стоит сразу после “зависти”. Эта позиция чрезвычайно напоминает большинство святоотеческих контекстов (см. выше) и дает довольно веский аргумент, чтобы понимать и второе словосочетание как синонимичную замену. С другой стороны, вроде бы мешаются “глаза”. Приведенное место из Григория Нисского, как кажется, подчеркивает, что интересующее нас слово может принимать свое первое значение “сглаз”, если соединено с “очесами”. Однако это же место из гомилии св. Григория доказывает и то, что выражение может иметь фигуральный смысл.

Таким образом, трудное место из Требника мы можем с полным правом переводить двояко. Если учесть обычный святоотеческий контекст, то понимание будет следующим: “и от завистливых глаз”, или “от завидующих очес”, или (букв.) “и от зависти глаз”. С такой интерпретацией совпадает и специальное толкование разбираемого выражения в болгарском Требнике (на это обратил мое внимание протоиерей Валентин Асмус) - а именно в плане “психологическом”, а не “мистическом”. Именно так переводит это место и Петр Могила (“негодование”, хотя можно было бы выразиться точнее и удачнее).

Пример другого перевода, опирающегося не на предшествующую “зависть”, а на “очеса”, - толкование прот. Григорием Дьяченко (Полный церковно-славянский словарь. - М., 1993, с. 495-496) этого места из Требника: “порча от глаз, очарование”. Такой перевод мне вовсе не представляется единственно возможным (сам же Дьяченко говорит далее, что это слово вообще может иметь и другое значение - “призрение”, т.е. “смотрение”, также “зависть” или “ненависть”), хотя, положа руку на сердце, такое толкование представляется более естественным. Правда, лишним аргументом против такой интерпретации может служить то, что народное поверье говорит несравнимо чаще (если только я не ошибаюсь, ибо не специалист по фольклору) о “сглазе” младенца, нежели матери.

Однако если Дьяченко и прав, то отец Андрей Кураев совершенно справедливо пишет о невыясненности истории многих текстов Требника. Петр Могила брал их из разных источников. В специальных исследованиях перечисляются три: а) греческие, б) латинские и в) неизвестного происхождения (народные в обработке Петра Могилы либо составленные им самим). Но прекрасно известно, что первые печатные греческие книги издавались на Западе. Допускаю (но вовсе не уверен), что эта молитва могла проникнуть в первопечатные греческие требники из каких-то латинских источников. По поводу же латинских средневековых “заклинательных молитв” (одна из черт их - подробнейшее перечисление частей тела) уже давно существует научная (хотя, наверное, и не без конфессиональной заинтересованности) литература, вскрывающая народно-языческие корни подобных “молитв” (об этом можно прочесть в главе “Народная магия и церковный ритуал” в книге А.Я.Гуревича “Средневековый мир и культура безмолвствующего большинства”. - М., 1990, особенно сс.294 и далее, 298 и далее, 302, где указано и соответствующее немецкое двухтомное исследование: Franz A. Die kirchlichen Benediktionen im Mittelalter. Bde 1-2. Graz, 1960). Кроме того, известны и другие сомнительные выражения в Требнике (не случайно именно из него А.Ф. Лосев в “Диалектике мифа” приводит пример “развертывания мифа из первичного магического имени” - см.: Лосев А.Ф. Миф. Число. Сущность. М., 1994, с.197). Например, в последней части молитвы Трифону об избавлении полей от всякой живности есть место, исключенное Петром Могилой (или известное ему в кратком варианте), но имеющееся в старых греческих печатных изданиях, как я имел случай убедиться собственными глазами. Этот пассаж о “неведомом имени” переиздается в наших требниках и, к слову сказать, до сих пор инкриминируется православным старообрядцами (так что я допускаю, что в славянских рукописях и у старообрядцев мог сохраниться более древний вариант). Впрочем, все это не более чем догадки, пока не проведена соответствующая текстологическая работа над греческими и славянскими рукописями и нет критических изданий церковных текстов (на тему отсутствия сколько-нибудь существенного “любопытства” в русской и греческой науке к истории священных и богослужебных текстов можно было бы написать целую книгу). Посему я предпочитаю не брать греха на душу, если есть иная возможность, и остановиться на предложенном переводе и толковании Могилы/болгарского Требника как согласном со словоупотреблением святых отцов. По-моему, все же можно говорить решительнее о “зависти”, что позволяют как семантика греческого и славянского слов, так и святоотеческий контекст”.

И даже если считать “очеса призора” “дурным глазом”, а в “дурном глазе” видеть колдовство то ведь молитва-то читается над матерью и младенцем, который еще не крещен. И в молитвах крещения и в последующих об этой опасности уже и речи не идет. Молитва первого дня говорит о том злоключении, которое может подстерегать некрещеного человека. Но можно ли опасения дохристианского мира переносить в мир крещеный?

Наконец, после прочтения такой молитвы уже как-то и негоже опасаться того самого, от чего молитва просит избавить. Ибо такое опасение означало бы прежде всего неискренность молитвы и неверие в силу Божию, в готовность Божией любви защитить младенчика и его мать от злых сил. Как верно заметил оптинский старец Илларион, колдунов “боятся малодушные” [111].

Взрослый человек может сознательно встать на путь тех грехов, от которых вроде бы просит себя избавить. Господь может попустить человеку беды (об избавлении от которых он молится) для его же, человека, вразумления или наказания. Но младенца-то не вразумишь и не накажешь, и грешить младенец не может. Так что малыша Церковь просто вверяет воле Божией, покрову благодати, и просит защитить его.

Вновь скажу: пока малыш находится в некрещеном, “языческом” состоянии, с ним могут случиться вещи, обычные в языческом мире. Но крещение есть та грань, за которой он обретает защиту.

И я убежден, что за этой гранью (если человек сам сознательно не обращается к язычеству) не может язычник-сосед повлиять на духовную жизнь и здоровье христианина. Через предмет, который сам принимающий его не считает идольским, языческим и магическим, не может темная сила вселиться в христианина. На этот счет есть ясное обетование Спасителя: “Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: ... будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им” (Мк. 16 18). Да хоть весь ад упросит колдун воздействовать на нас через подсунутую нам иголочку [112] - “нет нам дороги унывать”. Да хоть все ведьмы подлунного мира будут колдовать над подаренной нам бутылочкой с водой или над блинчиком, поставленным на панихидный столик, для частицы Тела Христова, каковой является каждый крещеный христианин, нет в том ничего “смертоносног [113] .

Но почему-то эта радостная защищенность христианина умаляется сегодняшней церковной литературой и особенно околоцерковными пересудами. Они стали слишком много приписывать могуществу темных сил, умаляя силу Божию и Промысл Творца. Если в святоотеческой литературе под “печатью антихриста” понималось сознательно-вольное поклонение ему (“Волею ли приходишь ко мне?” “Да, волею!” [114] ), то теперь стали модны разговоры о том, что эту печать можно принять как-то совсем незаметно, чуть ли не просто зайдя в магазин и купив пакет сока со штрих-кодом. И, не желая отречься от Христа, - ты вдруг его утратишь в результате какого-то постороннего прикосновения к тебе или к твоей пище... [115]

В этом магическом материализме не отношение человека к скверне рождает грех, а сам “заговоренный” предмет оказывается и скверной, и излучателем, радиирующим грех вокруг себя и чуть ли не навязывающим его всем проходящим. Но нет в Писании призывов: “Бойтесь идолов!” Есть призывы: “Бойтесь поклоняться идолам!” Бойтесь раскрывать свое сознание языческим практикам и падшим духам.

У отцов есть ясный совет: бояться христианину нужно лишь двух вещей Бога и греха [116] . Но в современных апокрифах открывается еще один источник страха: “В этой жизни бойтесь колдунов и колдовства” [117] . “Приносили и заведомо испорченные колдунами наговоренные продукты. Случалось, съешь что-нибудь из принесенного без матушкиного благословения и не знаешь, куда после этого деваться от боли в животе так и крутит! Но стоило лишь испить матушкиной водицы и растереться ее маслицем, как все сразу проходило. Поэтому она и старалась предупредить: “Истопи молочко, что принесла эта женщина. Если оно не порчено, то крови не будет, а если порчено, внизу будет кровь [118] . “О чем же рассказывает Царица Небесная схимонахине Макарии? Когда-то Она ее наставляет: Кто тебя не слушает, ты с тем не разговаривай. Тебе, матушка, нельзя “темных” людей брать в дом, они на тебя темноту наведут [119] Портят того, говорила схимонахиня, кто им мешает. Вот я мешаю колдунам, они меня и портят. Я век буду страдать. Я же на кресте, у Господа Бога крест такой никто не несет [120] .

Странно, что к этим страхам с сочувствием относятся люди, которые вроде бы наизусть должны знать 90-й Псалом. Может, из-за того, что в церковном обиходе он читается на церковно-славянском языке, от слушающих и читающих его ускользает категорическое утверждение: “Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: “прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!” Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы; перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен... Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень... Ибо ты сказал: “Господь упование мое”; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему... на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона” (Пс. 90, 1-13).

Как видим, не человек защищает себя от “ужасов в ночи”, разбрызгивая вокруг святую воду и развешивая повсюду талисманы. Господь хранит того, кто полагает в Нем свою надежду. И сам этот псалом никого и ни от чего не защитит. Защита не в том, чтобы носить его в кармане, привязать к притолоке или обвязать вокруг талии [121] . Не псалом защищает, но Господь если человек верит в Бога как в Господа (то есть в то, что воля именно Божия, а не колдовская определяет ход событий в его жизни и господствует над нею), в Его защиту, в Его могущество (а не в могущество пояска, бумажки или своей молитвы-заклинания). Каково условие того, что Господь дает такую защиту? Просто вера человека в нее. “Ибо ты сказал: Господь упование мое”. И этого обращения сердца к Богу достаточно для защиты. Дальнейшее определяется только волей двух: волей Бога и волей человека (не отречется ли он от Завета, обернувшись в сторону язычества?). Желания же всех остальных: врагов, колдунов, язычников, бесов здесь уже бессильны.

Так что приходится заметить, что увлеченность современных приходских пересудов и апокрифических изданий темой “порчи” есть серьезное нарушение норм христианской жизни и веры. Это забвение Бога, который спасает не только от “порчи”, но и от малодушия (Избавь “мя от малодушия и от бури" Пс. 54, 9, церковно-славянский перевод). Те малые упоминания о “порче”, которые были в церковной традиции, все же не дают основания говорить об этом феномене с такой частотой, убежденностью и экзальтацией, как это имеет место в книгах типа “Сказание о житии блаженной старицы Матроны” или “Богом данная”. Если во всем корпусе святоотеческих, находим лишь два, причем позднейших, кратких упоминания о “порче” (да и то в частных письмах отцов, а не в публичных проповедях) почему же сегодня целые книги посвящаются этой теме? В наследии святых отцов, за два тысячелетия составивших огромную библиотеку, лишь одна страничка посвящена этой теме. Святоотеческие тексты, призывающие не бояться колдунов и не придавать значения языческим игрищам, являются более древними, более авторитетными; наконец, они просто многочисленнее. Так почему же сегодня проповедь о “порче” разрастается подобно флюсу?

Проповедники “порчи” не осознают, что они провоцируют семейные и человеческие раздоры, внутриприходские конфликты (“всю-то благодать колдуны из нашего храма унесли!”). Они способствуют росту авторитета магии. Поверивших этим книжкам человек, прежде религиозно равнодушный, скажет: “Раз уж христиане магию признают и ее боятся, - значит, и в самом деле там что-то есть”. Не учитывают они и еще одного следствия своей проповеди. Ведь среди читателей этих брошюрок немало женщин с весьма неустойчивой психикой - и если они всерьез поверят в наведенную “порчу”, то их психическое здоровье окажется разрушенным. Как об этом писал акад. В. М. Бехтерев: “При существовании религиозного внушения о возможности “порчи”, достаточно для предрасположенной личности уже самого незначительного повода, чтобы развилась болезнь. Если такая личность случайно взяла из рук подозреваемого в колдовстве лица какую-либо вещь или поела его хлеба, выпила воды или квасу из его рук или даже просто встретилась с ним по дороге, - всего этого уже достаточно, чтобы болезнь развилась в полной степени” [122] .

Но ни предостережения ученых, ни авторитет общецерковного предания ничего не значат для составителей апокрифов. Дело в том, что в апокрифических рассказах сквозит явное желание найти некую “неофициальную” духовность. Мало святынь в Москве? И не к мощам князя Даниила, не к Владимирской иконе, не к Иверской, не к кремлевским святителям, не к преподобному Сергию в Лавру надо ехать с молитвой, а на могилку к Матроне? Троицкая братия сетует, что в последние годы заметно меньше стало приезжать паломников к преподобному в дни его памяти... Не потому ли, в частности, что люди наслушались “духовных советов” вроде Пелагииных: “Есть такие люди, которые мечтают: Загорск! Загорск! А что - Загорск! Там колдунов полно. Где святыня, там и нечистая сила слетается! Кого там просто соблазняют, а кого и портят! Вот вам и Загорск!.. Потом Полюшка еще рассказывала, что в Москве в Елоховском соборе служил такой-то священник, а ведь он колдун был! Так она его при всех обличила!” [123].

Здесь мы видим, как почитание неканонических святынек вполне сознательно и систематично подрывает доверие к святыням древнейшим. Чаще же это делается менее осознанно, но итог выходит таким же: в сознании многих людей, воспитанных на книжках и рассказах вроде тех, что послужили предметом для этой главы, Причастие, исповедь и крещенская церковно-освященная вода не приносят столько пользы, как самосвятски наговоренная водица.

И Причастию найдены заменители. Вот как эта суррогатная обрядность выглядит по книге Анны Ильинской: “Старец Феодосий привез чудесную воду из Иерусалима и благословлял ее пить духовным чадам. Это вода с Животворящего Креста, на котором Сам Спаситель был распят, приговоривал он, кто эту водичку пьет, в ад не годится [124] Итак, не литургический Хлеб Жизни спасает человека, а водичка старца Феодосия. Более того не любовь Божия, не литургия, а кусочек коры мамврийского дуба оказывается хранителем Вселенной: “У Антонины Порфирьевны хранился крест из древа Мамврийского дуба с частицей Животворящего Креста... Батюшкины святыньки опора миру, гибнущему в беззакониях” [125]. И опора эта находится только в Минеральных Водах...

Таинство Исповеди также обретает совершенно новое толкование, и - как это характерно для язычества - оно сводится к некоей магической “технологии”: “Царица Небесная учила меня: Когда идешь на исповедь, покупай свечку. Общая исповедь будет. Когда идешь на разрешение грехов к батюшке, то свечу положи. На этой свече сгорают грехи. Ты ведь не знаешь - может, свеча пойдет в алтарь. А люди свечи покупают на исповедь. Или ставят раньше. А когда подходят на разрешение грехов, то свеча уже сгорела. На чем же грехи будут сгорать? Так они и остаются [126] .

Еще более яркий пример подмены церковных Таинств самодельными святыньками обретается в книге о Матроне: “Однажды приходит Верочка к Матушке, а та сидит с поднятыми руками. Верочка спрашивает: Что с вами? А Матушка говорит: Вот, смотри, что нам с Митрофаном сделала хозяйка дома, и показывает под обеими руками чирьи. Потом подозвала блаженного Митрофания и сказала: Покажи, что у тебя! Он сдвинул брюки, а там кила [127] опухоль с большой графин. Матушка говорит Верочке: Спаси нас, скорее поезжай на Немецкое кладбище и слей нам водички с креста Господня (на этом кладбище стоял чудотворный образ Спасителя бронзовая статуя с крестом в руке). Статуя находилась в центре кладбища, перед кирхой. Обратно Верочка вернулась уже поздно. Матушка говорит: Скорее, скорее мочите тряпочки и прикладывайте к нарывам мне и Митрофану [128]. Что ж, интересный пример экуменизма...

Для меня же печальнее всего то, что даже в случае церковной канонизации Матроны я вряд ли смогу искренне ей молиться. Просто потому, что при упоминании этого имени у меня перед глазами так и будет стоять эта картинка: баба, демонстрирующая чирьи под мышкой, а рядом мужик, показывающий “килу” [129]... И не моя вина будет в этом, а вина издателей такого рода текстов [130] .

Но более всего в этой книжечке меня покоробил апокриф о св. Иоанне Кронштадтском. “Накануне войны или в начале войны, чекисты захотели вскрыть гробницу о. Иоанна. Едва чекист “прыгнул вниз на край гробницы, батюшка встал во весь рост в лиловато-голубой ризе в полном облачении, как был похоронен, вытянул правую руку и внятно, грозно сказал: “Нечестивцы! Потоплю город кровью и уморю голодом!” и упал. Тот, кто прыгнул, был мертв, а эти двое тряслись от ужаса” [131] . Нечестивцы составители и распространители подобных хул на святого! Как же вам не стыдно на совесть о. Иоанна навешивать сотни тысяч уморенных в блокаде и погибших на фронте?! Где ваши христианские убеждения? Неужели они совсем отмерли от увлечений “порчами”?! Да разве за осквернение своей могилы святой будет мстить миллионам безвинных людей?!

В замечательной книге С. Фуделя “У стен Церкви” рассказывается о похожем случае. Один монах, тяжело потрясенный кощунственным вскрытием мощей прп. Сергия Радонежского большевиками, дерзновенно вопросил преподобного: “Отче Сергие! Как же ты допустил такое глумление над твоими честными мощами?” И в ответ услышал: “Я захотел пострадать вместе с моим народом. Распята Россия, и я хочу предать мое тело на поругание и сострастие с нею” [132] ... Этому рассказу веришь, потому что он проникнут истинно христианским духом. В отличие от кощунственного апокрифа из книжицы о блаженной Матроне.

Я не берусь произносить суждения о самих людях, которым их жизнеописатели приписали столь странные словеса. Я понимаю, что есть разница между человеком и его литературным отражением. Кутузов реальной истории и Кутузов “Войны и мира” совсем не одно и то же. Поэтому духовно-трезвых почитателей тех людей, о которых идет сейчас речь, я попросил бы не возмущаться: я выступаю не против самих этих подвижников, а против литературных персонажей, носящих их имена.

Может быть, Матрона и Макария истинные угодницы Божии. Но рассказы о них написаны людьми явно находящимися в состоянии прелести (то есть духовной лжи). Даже переиздатели жизнеописания Матроны вынуждены были высказаться по поводу манеры повествования З. В. Ждановой о своей наставнице: “Богословская неосведомленность рассказчиц накладывает свой отпечаток на дух и стиль повествования, порой смущая современного читателя, внимательного и требовательного. Кое-что в рассказах о блаженной Матроне может вызвать у него нежелательные ассоциации с экстрасенсами” [133] .